Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 34 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Металлический каркас койки скрипел при каждом движении, и этот звук смешивался с гулом ламп, создавая монотонный фон, который уже не замечали. Свет падал на пол жёлтыми прямоугольниками, разбитыми грязными стёклами, и в этом свете пыль танцевала медленно, как снег в безветренную погоду. Запах пота и сырой ткани стал привычным, как собственное дыхание, и Романов почти не чувствовал его, только когда ветер из окна приносил свежий воздух с улицы — тогда на секунду казалось, что можно вздохнуть полной грудью.

Кеды сидел на своей койке, поджав колени к груди, и пальцы перебирали край матраса — нервно, механически, как будто искали опору. Лицо было бледным, с мелкими веснушками на переносице, с тёмными кругами под глазами, которые выдавали бессонные ночи. Взгляд был направлен в стену, но глаза не фокусировались — смотрели внутрь, в себя, в ту точку, где страх смешивается с отчаянием.

— Мне двадцать восемь, — сказал Кеды, и голос его был тихим, с хрипотцой, которая появляется, когда долго молчишь. — Я не хочу сидеть. Я лучше умру на войне, чем сгнию в тюрьме.

Слова повисли в воздухе, осели на бетонных стенах, смешались с запахом пота и дешёвого табака. Романов смотрел на Кеды — на его тонкие пальцы, которые всё ещё сжимали край матраса, на его кадык, который ходил вверх-вниз при каждом глотке. Молодой. Испуганный. Такой же, как он сам двадцать лет назад.

— Ты не умрёшь, — сказал Романов. Голос его был ровным, без эмоций, но в нём появилась сталь, которая резала тишину. — Ты выживешь. Потому что я тебя научу.

Кеды повернул голову. Взгляд его встретился с взглядом Романова — серые глаза, жёлтые прожилки, бездонная усталость. В них не было жалости, только холодное знание, которое приходило с годами.

— Научишь? — переспросил Кеды, и в голосе его мелькнула смесь надежды и недоверия. — А ты кто — командир?

Романов откинулся на стену. Холод прошёл сквозь ткань формы, ударил в позвоночник, заставив мышцы сократиться. Пальцы сжали край матраса, и пружины скрипнули под нажимом.

— Я — тот, кто прошёл это, — сказал он. — В 2003-м. На Кавказе. И я прошёл. Значит, и ты пройдёшь.

Кеды моргнул. Пальцы его перестали сжимать матрас, и он выпрямился, сел ровнее, как будто слова Романова дали ему опору.

— Ты правда считаешь, что я смогу? — спросил он, и в голосе его появилась детская наивность, которая одновременно трогала и пугала.

— Считаю, — сказал Романов. — Но для этого нужно слушать. И делать, что скажу. Без вопросов. Без споров. Понял?

Кеды кивнул — быстро, как будто боялся, что передумает.

— Понял, — сказал он. — Я буду слушать. Обещаю.

Тишина снова повисла между ними. Только гул ламп и дыхание двадцати человек, которые спали, не спали, ждали. Где-то в углу кто-то кашлянул — глухо, с хрипом, как будто в лёгких застряла мокрота. Звук разнёсся по казарме, отразился от стен, затих.

Кеды снова заговорил, но теперь его голос был тише, как будто он рассказывал секрет.

— Я работал охранником в торговом центре, — сказал он, и пальцы его снова начали перебирать край матраса. — Денег не хватало. Квартира, еда, кредиты. Жена ушла, сказала, что я неудачник. Тогда я связался с продажей наркотиков. Свои же подставили — вызвали полицию, показали, что я брал товар. Дали выбор: колония или контракт. Я выбрал контракт.