Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 31 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Пальцы провели по воротнику. Ткань была колючей, с грубыми швами, которые натирали шею. Романов поправил воротник, и пальцы нащупали шрам на левом боку — старый, от осколка, который напоминал о Кавказе. Тогда он был молодым, и форма была зелёной. Теперь форма была серой, и он был старым.

Вспомнил, как двадцать лет назад стоял перед зеркалом в казарме, поправляя форму, и в глазах горел огонь. Тогда он думал, что война — это что-то внешнее, что можно победить. Теперь он знал, что война — это то, что внутри. И она не кончается, даже когда небо пустое.

Взял вещмешок — брезентовый, с ремнями, которые впивались в плечи. Закинул его за спину, чувствуя вес, который давил на позвоночник. Сделал шаг к выходу, и берцы скрипнули по бетону. Ещё шаг — и боль в левом колене отозвалась привычной волной.

На пороге остановился. Обернулся к зеркалу, ещё раз посмотрел на своё отражение. Лицо было чужим, но глаза были теми же — серыми, с жёлтыми прожилками. Смотрел в них и понимал, что гражданская жизнь кончилась. Теперь он — функция. Винтик в системе, которую он ненавидел двадцать лет. Но выбора не было.

— Сорок восемь лет, — сказал он вслух. Голос в пустой комнате прозвучал глухо, как эхо в колодце. — Я слишком стар для этого. Но я слишком стар, чтобы умирать в колонии.

Пальцы сжали ремень вещмешка, и ткань натянулась, скрипнула. Романов шагнул за порог, в коридор, который пах хлоркой и сыростью. Лампы гудели, как всегда, и этот гул был привычным, как дыхание.

В коридоре было пусто. Только звук его собственных шагов — берцы стучали по линолеуму, и этот стук был похож на стук метронома. Романов шёл к казарме, и каждый шаг приближал его к новой жизни.

Форма на нём была серой. Такая же серая, как небо над головой. Такая же серая, как земля, на которой он скоро будет лежать. И в этой серости он терял себя, как теряют себя в тумане, когда не видно горизонта.

Остановился у двери казармы. Деревянная, с облупившейся краской, с номером «3», выбитым на металлической табличке. За дверью слышались голоса — тихие, негромкие, как будто люди боялись говорить громко.

Пальцы коснулись ручки. Металл был холодным, с мелкими царапинами, которые оставляли следы на коже. Романов нажал, и дверь открылась, впуская его в новую реальность.

Казарма пахла сырым бетоном, чужими телами и дешёвым табаком. Двухъярусные койки стояли вдоль стен, и на них сидели люди — такие же, как он, в серой форме, с пустыми глазами. Никто не говорил. Только слышно было, как где-то в углу тихо плакал молодой парень.

Романов нашёл свободную койку у окна, положил вещмешок на матрас, сел. Пружины скрипнули под его весом, и этот звук был привычным, как дыхание. Смотрел в окно — за стеклом было серое небо, без точек, без дронов. Только облака, которые плыли на юг, оставляя за собой синие проплешины.

Пальцы сжали край матраса, и ткань натянулась, скрипнула. Романов сидел на койке, в новой форме, и ждал. Ждал, когда начнётся его год.

Небо за окном оставалось пустым. Но знал, что это ненадолго.

Казарма встретила запахом пота и сырой ткани — густым, тягучим, который смешивался с дешёвым табаком, въевшимся в деревянные стены и бетонный пол. Лампы дневного света гудели под потолком, разгоняя серый сумрак, оставляя жёлтые пятна на выцветших обоях, которые пузырились от сырости. Койки стояли вдоль стен — двадцать металлических каркасов, двадцать матрасов, продавленных тысячами тел, с пятнами, которые уже не отстирать. Между ними — узкие проходы, по которым можно пройти только боком, чувствуя, как плечи касаются холодных металлических спинок.