Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 28 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Офицер кивнул, ставя галочку в списке.

— Готов. Теперь — оформление. Фуражка, ремень, нашивки. Всё внутри. Иди к столу номер три, там подпишешь документы.

Романов затянул горловину мешка, поднял его, чувствуя, как вес распределяется по плечам, как ремни натирают ключицы. Шаги по бетону — с пятки на носок, чтобы гасить звук, но звук всё равно отражался от стен, возвращаясь эхом.

Стол номер три — деревянный, с выщербленными краями, с чернильными пятнами, въевшимися в доски. За ним — ещё один офицер, с аккуратными усиками и запахом одеколона, который перебивал хлорку.

— Садись, — сказал он, указывая на стул. — Подпиши акт приёмки, ведомость на снаряжение, рапорт о поступлении.

Романов сел. Деревянное сиденье было холодным, с занозами, которые впивались в ткань брюк. Ручка — дешёвая, шариковая, с протекающим стержнем, который оставлял кляксы. Пальцы сжали её, и чернила размазались по пальцу, оставляя синий след.

Подписывал автоматически, как делал двадцать лет — «Романов А.С.», без разбору, без остановки. Бумаги шуршали, и этот звук был привычным, почти успокаивающим. Знакомые формулировки, знакомые графы — «фамилия, имя, отчество», «дата рождения», «подпись». Как будто он заполнял форму 12-Г в старом кабинете.

Офицер собрал документы, поставил печать — сухой щелчок, оттиск герба. Поднял глаза на Романова, и в них мелькнуло что-то — не уважение, а скорее профессиональная оценка, как у человека, который видит новый винтик в системе.

— Романов, ты в третью роту, — сказал он. — Подразделение пока не сформировано. Жди.

Романов поднялся. Стул скрипнул по бетону, и этот звук был похож на треск ломаемой ветки.

— Где моё отделение? — спросил он.

Офицер пожал плечами — движение было вялым, безразличным.

— Не сформировано, — повторил он. — Жди. Скоро скажут.

— «Скоро» — это сколько?

— Сколько скажут.

Романов повернулся, пошёл в сторону скамеек у стены. Деревянные, длинные, с вытертыми досками, которые помнили тысячи тел. Сел, положив вещмешок рядом, и мешок стукнул о бетон глухим звуком.

В ангаре было тихо. Лампы гудели — тот же ровный гул, что и в кабинете ИСБ, и в камере, и в автобусе. Запах хлорки и мыла смешивался с запахом сырой формы, которую он держал на коленях. Пальцы провели по ткани — грубая, колючая, с въевшимся запахом казённого пластика.

Рядом, через несколько метров, сидели другие — такие же, как он. Кто-то читал документы, в которых не было смысла, кто-то смотрел в стену, кто-то просто сидел, закрыв глаза. Никто не говорил. Тишина была плотной, как глина, и в ней слышно было, как где-то в углу плачет молодой парень.

Плач был тихим, сдавленным, как будто парень боялся, что его услышат. Рыдания прерывались всхлипами, и каждый всхлип разносился по ангару, отражаясь от бетонных стен, возвращаясь эхом. Романов не повернул головы. Смотрел прямо перед собой, на серую стену, на которой виднелись трещины и пятна от сырости.

Пальцы сжимали край вещмешка. Ткань была плотной, с грубыми нитками, которые впивались в кожу. Вспомнил свой первый день на полигоне — тогда он тоже сидел на скамье, ждал, смотрел в стену. Но тогда небо было чистым, и он не знал, что такое настоящая война. Теперь он знал. И знал, что этот парень, который плакал в углу, скоро перестанет плакать — либо потому, что привыкнет, либо потому, что умрёт.