Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 35 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

В голосе его появилась горечь — та самая, которая появляется, когда понимаешь, что тебя предали свои.

Романов смотрел на Кеды. Видел его руки — тонкие, без мозолей, без шрамов. Вспомнил свои руки двадцать лет назад — такие же, когда он впервые взял автомат. Тогда он тоже думал, что война — это что-то внешнее, что можно победить. Теперь он знал, что война — это то, что внутри. И она не кончается, даже когда небо пустое.

— Ты не один, — сказал Романов. Голос его был низким, почти шёпотом. — Здесь все — по статье. Все — с предательством за спиной. Здесь мы — одна семья. Потому что у нас нет другой.

Кеды поднял глаза. В них блеснула влага, но он не заплакал — сдержался, сглотнул комок в горле.

— Спасибо, Степаныч, — сказал он, и в голосе его появилась искренность, которая была редкостью в этом месте.

Романов покачал головой. Пальцы его сжали край матраса, и пружины скрипнули.

— Спасибо здесь не говорят, — сказал он. — Здесь говорят «держись». Запомни это.

Кеды кивнул, и в его глазах появилось что-то новое — не надежда, а решимость, которая была сильнее страха.

— Держись, — повторил он, как будто пробовал слово на вкус. — Я запомню.

Романов отвернулся к окну. Небо за стеклом было серым, без точек. Но знал, что скоро оно станет другим. Год. Всего год. Он переживёт его. И он научит этого парня выживать. Потому что выживание — единственное, чему научила его война.

Вспомнил, как двадцать лет назад сидел на такой же койке, смотрел в такое же серое небо, и ждал. Тогда он тоже был молодым, и в глазах у него горел огонь. Теперь огонь погас, но осталось другое — холодное, твёрдое ядро, которое давало опору. Знал, что делать. И он научит Кеды.

Казарма затихла. Только гул ламп и редкое дыхание. Где-то в углу захрапел парень — тихо, с присвистом, как ребёнок. Кеды лёг на койку, укрылся тонким одеялом, и глаза его закрылись. Сон пришёл быстро — видимо, он не спал несколько дней.

Романов сидел неподвижно, смотрел в окно, и пальцы его сжимали край матраса. Пружины скрипели под нажимом, и этот звук был единственным, кроме гула ламп.

— Держись, — сказал он тихо, почти беззвучно. Слово растворилось в воздухе, смешалось с запахом пота и сырой ткани.

Романов лёг на спину. Потолок был серым, с трещинами, которые шли от угла к середине. В одной из трещин угадывались очертания траншеи — извилистой, глубокой, как те, что он рыл на Кавказе. Закрыл глаза.

Завтра — полигон. Завтра — начало его года.

Дверь казармы скрипнула, пропуская новый звук — шаги, более тяжёлые, чем у других, с лёгким шарканьем подошв по бетонному полу. Лампы дневного света выхватили из сумрака коренастую фигуру в серой форме, которая сидела мешковато, как на вешалке, но с какой-то плотной, основательной осязаемостью. Плечи были широкими, но сутулыми — годами сгибались над столом, над бумагами, над цифрами. Голова была немного наклонена вперёд, как у человека, привыкшего всматриваться в мелкий шрифт, и на затылке виднелась проплешина, которую он тщетно пытался скрыть, зачёсывая волосы набок.

В руках у него был блокнот — старый, с потёртым картонным переплётом, на котором виднелись следы чернил и кофе. Корешок был надорван, и оттуда торчали жёлтые нитки, скреплявшие страницы. Блокнот был открыт на середине, и пальцы, короткие, с обгрызенными ногтями, сжимали ручку — дешёвую, шариковую, с протекающим стержнем, который оставлял кляксы на бумаге и на пальцах, окрашивая их в синий цвет. Очки в тонкой металлической оправе сидели на переносице, и стёкла поблёскивали в жёлтом свете ламп, скрывая глаза — серые, близорукие, с лёгким прищуром, который появляется, когда долго смотришь на цифры. Запах от него — бумаги, чернил и дешёвого табака, который въелся в одежду и смешивался с общим амбре казармы, добавляя к нему нотку казённой канцелярии.