Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 168 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

— Мы — земля, — сказал Романов, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся. — Мы — глина. Мы — невидимы.

Тишина снова стала плотной, как глина, и в ней слышно было только, как ветер шуршит по сухой траве, как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах. Они уходили в серый свет, оставляя за собой дымящуюся траншею и сеть, которая больше не могла их защитить.

Разрыв в сети зиял чёрным провалом, как рана, которая не заживает, — рваные края кевлара висели клочьями, медная нить болталась, как оборванная струна, и в этом провале не было защиты, не было преграды, не было ничего, кроме пустоты, которая была обманчивой, как мёртвая вода, скрывающая глубину. Гул второго дрона нарастал из этой пустоты, и его визг был выше, острее, чем у первого, — звук бензопилы, которой режут кость, звук, который врезался в барабанные перепонки, заставляя зубы стискиваться до скрежета, и в этом звуке было что-то механическое, холодное, лишённое той живой нервной дрожи, которая отличала обычные FPV, управляемые операторами, которые ошибались, боялись, пытались обмануть сеть. Этот дрон не искал. Он знал. Он запомнил контур, и он летел прямо в разрыв, который оставил первый взрыв, как будто его алгоритм просчитал траекторию, как будто машина видела то, чего не видели люди.

Пальцы Романова сжали автомат, и холод металла проступил сквозь перчатки, когда он увидел, как точка в небе растёт, приближается, превращаясь из пятна в силуэт, из силуэта в дрон, который нырял в разрыв, — низко, быстро, почти касаясь земли, и его пропеллеры вращались с такой скоростью, что сливались в одно целое, создавая гул, который заполнял всё пространство, как вода, которая заливает трюм тонущего корабля. Крик застрял в горле, не успев вырваться, потому что тело уже знало, что кричать бесполезно, что дрон уже здесь, что он уже видит их, что он уже летит на них, и в этом знании было что-то, что было хуже страха, хуже боли, хуже смерти — это было принятие, которое приходит, когда ты понимаешь, что не можешь изменить ход событий, но можешь быть готовым к тому, что произойдёт.

Взрыв ударил в бруствер, и ослепительно-белая вспышка взорвалась перед глазами, и свет был таким ярким, что проник сквозь закрытые веки, оставляя за собой белое пятно, которое медленно таяло, превращаясь в серую муть. Земля дрогнула, и глина взметнулась вверх, как фонтан, и комья грязи и осколки бетона полетели во все стороны, как рой ос, и звук был таким громким, что он перестал быть звуком и стал волной, которая прошла сквозь тело, сквозь кости, сквозь мозг, оставляя за собой только звон, который заполнил всё пространство, как вода, заливающая трюм тонущего корабля. Взрывная волна подняла тело и отбросила его к стене блиндажа, как тряпичную куклу, и удар был тупым, тяжёлым, как удар молота, который бьёт по наковальне, и в этом ударе была боль, которая прошла через всё тело, как электрический ток, оставляя после себя только пустоту и темноту.

Темнота наступила внезапно, как обрыв звука, и в этой темноте не было ничего — ни света, ни звука, ни движения, только пустота, которая была плотной, как глина, и в этой пустоте было только одно — звон, высокий, пронзительный, который не стихал, не менял высоты, просто был, как шум моря в раковине, приложенной к уху, и этот звон был единственным доказательством того, что он ещё жив, что его мозг ещё работает, что его тело ещё не стало частью этой земли. Пальцы нащупали глину, и она была холодной, влажной, с вкраплениями мелких камней, которые царапали кожу, оставляя на ней белые следы, и он чувствовал каждую из них, как чувствовал каждое биение своего сердца, которое постепенно замедлялось, возвращаясь к нормальному ритму после взрыва.