Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 171 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

— Мы — земля, — сказал Романов, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся. — Мы — глина. Мы — невидимы.

Тишина снова стала плотной, как глина, и в ней слышно было только, как ветер шуршит по сухой траве, как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах. Они уходили в серый свет, оставляя за собой дымящуюся траншею и сеть, которая больше не могла их защитить.

Потолок блиндажа был первым, что увидели глаза, — серый, в трещинах, с пятнами сырости, которые расползались по глине, как карта незнакомой местности. Звон в ушах постепенно стихал, превращаясь в тихий, постоянный гул, похожий на шум моря в раковине, и в этом гуле было что-то успокаивающее, как напоминание о том, что он ещё жив, что его мозг ещё работает, что его тело ещё не стало частью этой земли. Пальцы нащупали глину под собой, и она была холодной, влажной, с вкраплениями мелких камней, которые царапали кожу, оставляя на ней белые следы, и он чувствовал каждую из них, как чувствовал каждое биение своего сердца, которое постепенно замедлялось, возвращаясь к нормальному ритму.

Руки и ноги слушались. Пальцы сжались в кулаки, разжались, и это простое движение было таким же чудом, как первый вдох после долгого погружения под воду. Локти упёрлись в глину, и тело приподнялось, и боль в левом колене отдалась глухой волной, которая прошла через всё тело, но это была хорошая боль, которая напоминала о том, что он жив, что он чувствует, что он не стал машиной, которая стреляет и не чувствует ничего. Ладонь коснулась лица, и пальцы нащупали влагу — кровь, тёплую, липкую, которая смешалась с грязью и застыла на коже тёмной коркой, но рана была поверхностной, просто царапина, просто ещё один шрам, который добавится к тем, что уже были на его теле.

Голова повернулась в сторону, и в полумраке блиндажа глаза различили силуэт — Кеды сидел рядом, на коленях, и его лицо было вымазано грязью, с испариной на лбу, с глазами, которые были широко открыты, как у человека, который не спал, который ждал, который боялся, что не дождётся. Его пальцы сжимали руку Романова, и в этом прикосновении было что-то, что было сильнее слов, сильнее страха, сильнее смерти — это была вера, которая приходит, когда ты знаешь, что кто-то рядом, что кто-то держит тебя за руку, что кто-то не ушёл.

— Ты жив, Степаныч, — сказал Кеды, и голос его был хриплым, с ноткой облегчения, которая прорывалась сквозь усталость. — Ты жив.

Слова повисли в воздухе, смешались с гулом, который остался в ушах, и Романов почувствовал, как его собственное дыхание становится ровнее, как напряжение отпускает плечи, как он возвращается в тело, которое было оглушено, но не сломано. Голос его был тихим, но ровным, когда он ответил, и в этом голосе была не радость, а скорее констатация факта, как запись в отчёте:

— Живой. Я живой.

Пальцы Кеды сжали его руку сильнее, и в этом пожатии было что-то, что было важнее слов, — это была связь, которая не рвётся, которая не ломается, которая держит тебя на поверхности, когда всё остальное тянет вниз. Романов сел, и глина прилипла к его ладоням, и боль в левом колене отдалась привычной волной, и он почувствовал, как кровь приливает к голове, как звон в ушах становится тише, как мир возвращается к нему — серый, с запахом гари и сырости, с гулом артиллерии, который был настолько далёким, что казался частью фона.