Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 173 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Романов опустился на колени рядом с ним, и глина прилипла к его коленям, и он почувствовал, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в левом колене отдаётся привычной волной, как его собственное дыхание становится ровнее, когда он смотрит на Очков, на его лицо, на его глаза, которые были открыты, но не видели его. Голос его был тихим, но твёрдым, как у человека, который знает, что должен сделать, и его рука коснулась плеча Очков, и он почувствовал, как оно холодное, как оно дрожит, как оно борется.

— Очки, — сказал Романов, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся. — Ты слышишь меня?

Глаза Очков медленно повернулись к нему, и в них было что-то, что было больше, чем боль, больше, чем страх, больше, чем смерть — это было знание, которое приходит, когда ты понимаешь, что не можешь изменить то, что произошло, но можешь быть готовым к тому, что произойдёт. Губы его шевельнулись, и из них вырвался хрип, который был похож на звук, который издаёт старый двигатель, который глохнет на морозе, но слов не было — только хрип, только выдох, только пустота.

Рука Романова сжала плечо Очков, и он чувствовал, как кровь пропитывает его пальцы, как она тёплая и липкая, как она смешивается с глиной, создавая тёмную корку, которая уже начала подсыхать. Голос его был ровным, когда он повернулся к Кеды, и в этом голосе была не горечь, а скорее решимость, которая приходит с опытом, когда ты знаешь, что должен сделать, и не можешь позволить себе сомневаться:

— Губку. Бинт. Быстро.

Кеды рванул к аптечке, и его руки двигались быстро, но уверенно, как у человека, который делал это раньше, и он вернулся с губкой и бинтом, и его лицо было бледным, с испариной на лбу, но в его глазах была та же решимость, которая была у Романова. Романов взял губку, и она была холодной, стерильной, в герметичной упаковке, и он разорвал её зубами, и запах пластика смешался с запахом крови, и он прижал её к ране, и Очки застонал, и его тело дёрнулось, но Романов не остановился, потому что остановиться — значит сдаться, а сдаваться он не умел.

— Держись, — сказал Романов, и голос его был ровным, как дыхание. — Держись, Очки. Ты — наш глаз. Мы не можем тебя потерять.

Слова вырвались из горла, как выдох, и они были правдой, которую он не мог обойти, которую он не мог смягчить, потому что ложь была бы слишком тяжёлой, слишком холодной, чтобы её можно было вынести. Очки был их глазами, их оптикой, их связью с миром, который был за пределами этого блиндажа, этой глины, этой тишины, и если он умрёт — они ослепнут, они потеряют то, что делало их сильнее, что делало их не просто группой, а отделением, которое могло выжить.

Бинт лёг поверх губки, и Романов затянул его, и его движения были быстрыми, но аккуратными, как у человека, который делал это сотни раз, и он чувствовал, как ткань натягивается, как она закрепляется, как кровь перестаёт течь, но не останавливается полностью, потому что рана была глубокой, потому что осколок прошёл внутрь, потому что они не были врачами, а были солдатами, которые делали то, что могли, и надеялись, что этого хватит.

— Всё, — сказал Романов, и голос его был ровным, но в нём чувствовалась усталость, которая появляется, когда ты делаешь всё, что можешь, и знаешь, что этого может не хватить. — Теперь — ждать. Он должен выжить. Он сильный. Он — наш глаз.