Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 175 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Голос Романова был тихим, но ровным, как сталь, которая не гнётся, когда он наклонился к Очкам, и его рука сжала его плечо, и он почувствовал, как оно холодное, как оно дрожит, как оно борется:

— Ты выживешь. Ты — наш глаз. Без тебя мы слепы.

Слова повисли в воздухе, смешались с тишиной, и Очки медленно повернул голову, и его глаза, которые были открыты, но не видели, остановились на лице Романова, и в них было что-то, что было больше, чем боль, больше, чем страх, больше, чем смерть — это была слабая улыбка, которая тронула его бледные губы, как тень, которая проходит по лицу человека, который уже не боится.

— Степаныч… я вижу… только белое… ничего… — прошептал Очки, и его голос был хриплым, прерывистым, как у человека, который говорит через силу, и в этом шёпоте было что-то, что напоминало о том, что он ещё здесь, что он ещё борется, что он ещё не сдался.

Рука Романова сжала его плечо сильнее, и его голос был ровным, но в нём чувствовалась та же теплота, которая появляется, когда ты говоришь с тем, кто не может ответить, но слышит тебя:

— Молчи. Экономь силы. Мы вытащим тебя.

Слова вырвались из горла, как выдох, и они были правдой, которую он не мог обойти, которую он не мог смягчить, потому что ложь была бы слишком тяжёлой, слишком холодной, чтобы её можно было вынести. Очки был их глазами, их оптикой, их связью с миром, который был за пределами этого блиндажа, этой глины, этой тишины, и если он умрёт — они ослепнут, они потеряют то, что делало их сильнее, что делало их не просто группой, а отделением, которое могло выжить.

Внутренний голос зазвучал тихо, как шёпот, который нельзя заглушить: «Тишина. Я не слышу взрывов, не слышу гул. Только своё дыхание. И я понимаю — я не боюсь. Я уже не боюсь. И это страшно». Слова были простыми, но в них была тяжесть, которая ложилась на плечи грузом, как бронежилет, как ответственность, как жизнь, которая была не только его собственной, но и их. Он не боялся. Это было не открытие, а констатация факта, как запись в отчёте, которую он сам себе зачитывал, не испытывая ни гордости, ни сожаления. Страх ушёл. Не сразу, не за один день, но он ушёл, и на его место пришла пустота, которая была хуже страха, потому что она не давала тебе повода прятаться, не давала тебе повода быть осторожным, не давала тебе повода жить.

Глина под телом была холодной, влажной, и она прилипала к форме, к рукам, к лицу, оставляя на коже липкий, холодный след, и Романов чувствовал каждую её частицу, как чувствовал каждое биение своего сердца, которое постепенно замедлялось, возвращаясь к нормальному ритму. Дыхание было ровным, но поверхностным, как у человека, который знает, что воздух может быть отравлен, и он не позволял себе расслабиться, потому что расслабиться — значит умереть, потому что тишина — это обман, потому что враг всегда приходит, когда ты перестаёшь ждать.

Кеды сидел рядом, и его лицо было вымазано грязью, с испариной на лбу, с глазами, которые были широко открыты, как у человека, который не спал, который ждал, который боялся, что не дождётся. Его пальцы сжимали автомат, и его дыхание было частым, но ровным, и его голос был тихим, когда он сказал, и в этом голосе была нотка беспокойства, которая прорывалась сквозь попытку сохранить спокойствие: