Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 167 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Тишина наступила внезапно, как обрыв звука, и в этой тишине слышно было только, как капли воды падают с брезента, как дыхание пяти человек, как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах. Рука Романова нащупала плечо, и оно было влажным, но кровь не текла, и он понял, что осколки не задели его, что он жив, что они все живы, и его голос был ровным, когда он разорвал тишину:

— Все живы?

Голос Кеды донёсся из темноты, хриплый, но живой:

— Жив. Я в порядке.

Голос Деда был хриплым, с кашлем, который он подавил:

— Жив. Глина на мне, но я цел.

Голос Очков был тихим, но ровным:

— Жив. Я слышу.

Голос Буха был ровным, как у бухгалтера, который зачитывает отчёт:

— Жив. Всё в порядке.

Романов откинул брезент, и серый свет хлынул в блиндаж, и он увидел, что вход всё ещё открыт, что траншея частично осыпалась, но они всё ещё могут выйти. Его голос был ровным, как сталь, которая прошла через огонь и не сломалась, когда он сказал:

— Дрон уничтожен. Но он запомнил нас. ИИ запомнил контур. Если они пошлют ещё один — он тоже будет знать, где мы.

Кеды поднялся, и его лицо было вымазано грязью, и его пальцы сжимали автомат, и его голос был тихим, с ноткой ужаса, который он не мог скрыть:

— Степаныч, а если они пошлют ещё? С ИИ? Мы не сможем спрятаться.

Романов повернулся к нему, и его взгляд был холодным, как сталь, но в нём появилась новая нота — решимость, которая приходит с опытом, когда ты знаешь, что делать в любой ситуации:

— Сможем. Мы будем менять позиции. Мы будем прятаться под землёй. Мы будем использовать РЭБ, если он заработает. Но главное — мы не будем светиться. Мы — земля. Мы — глина. Мы — невидимы.

Вспомнил 2003 год — тогда они воевали против людей, которые ошибались, которые боялись, которые были такими же, как они. Теперь они воевали против машин, которые видели их насквозь, которые не ошибались, которые не боялись, и в этом было что-то, что меняло всё — не стратегию, не тактику, а само ощущение войны, которая переставала быть человеческой и становилась чем-то другим, более холодным и более безличным. Машина не забывает. Только люди забывают. И в этом было что-то, что было хуже, чем страх, хуже, чем боль, хуже, чем смерть.

Дед подошёл к нему, и его кашель разорвал тишину, и его голос был хриплым, с придыханием, как у человека, который говорит с прошлым:

— Техника становится умнее. А мы — старее. Но земля — она не меняется. Она всё так же прячет нас, если мы с ней правильно.

Романов кивнул, и его пальцы сжали край брезента, и он чувствовал, как ветер касается его лица, как запах гари и сырой глины смешивается с запахом пота и крови, создавая густой, удушливый коктейль, который оседал на языке, как горечь. Смотрел на серое небо, которое было пустым, но в этой пустоте уже не было покоя, потому что он знал — они вернутся, и они будут знать, где искать.

— Мы уходим, — сказал Романов, и голос его был ровным, как дыхание. — Мы меняем позицию. У нас есть час, пока они перегруппируются. Очки — ты идёшь первым. Смотришь на небо. Если увидишь точку — кричишь. Кеды — ты прикрываешь. Дед — ты с нами. Бух — ты считаешь всё, что мы берём. Идём.

Тела начали двигаться, и шаги были бесшумными, как у теней, которые скользят по земле, не оставляя следов. Романов стоял у входа, чувствуя, как глина прилипает к его подошвам, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в плече становится привычной, и он знал, что они уходят не от страха, а от понимания, что их позиция теперь известна, что дрон запомнил их контур, и что если они останутся — они умрут.