Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 165 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

— Теперь мы — невидимы, — сказал Романов, и голос его был ровным, как сталь, которая прошла через огонь и не сломалась, но в нём появилась новая нота — что-то похожее на горечь, которая приходит, когда ты знаешь, что цена невидимости — глухота. — Но и глухи. Действуем по плану. Если слышите взрывы — укрывайтесь. Если увидите дронов — не стреляйте, если не уверены, что попадёте. Мы — экономим патроны.

Кеды кивнул, и его пальцы сжали автомат, и его дыхание стало ровнее, как у человека, который принял решение и знает, что делать. Бух записал что-то в блокнот, и его рука двигалась ровно, как по линейке, оставляя на бумаге чёткие, аккуратные буквы. Дед кашлянул, и его палка стукнула о глину, и он сказал, и его голос был хриплым, но ровным:

— Понял. Действуем.

Очки не ответил, но его бинокль был направлен на небо, и его дыхание было ровным, и он ждал, потому что знал, что его задача — смотреть, а не говорить.

Романов сидел в центре блиндажа, и его пальцы сжимали «Поле-21», и его тело было неподвижным, как камень, как часть этого подземного мира, который уже не отличался от окружающей пустоты. Гул устройства был ровным, как метроном, отсчитывающий минуты, и в этом гуле было что-то, что напоминало о том, что время не остановилось, что оно течёт, как вода, которая уходит, оставляя за собой только мокрый след, который высыхает, превращаясь в пыль. Он считал минуты. Одна, две, три. Тридцать минут — это много. Тридцать минут тишины, которая могла взорваться в любой момент. Тридцать минут невидимости, которая была их единственным шансом.

Внутренний голос зазвучал тихо, как шёпот, который нельзя заглушить: «Мы — невидимы. Но и глухи. Если они пойдут в атаку — мы не узнаем об этом, пока не увидим их. Если они пошлют дронов — они не увидят нас, но мы не увидим их. Это — игра, в которой выигрывает тот, кто первым увидит. И мы должны быть первыми». Слова были простыми, но в них была тяжесть, которая ложилась на плечи грузом, как бронежилет, как ответственность, как жизнь, которая была не только его собственной, но и их.

Глина под телом была холодной, влажной, и она прилипала к форме, к рукам, к лицу, оставляя на коже липкий, холодный след, и он чувствовал каждую её частицу, как чувствовал каждое биение своего сердца, которое постепенно замедлялось, возвращаясь к нормальному ритму. Дыхание было ровным, но поверхностным, как у человека, который знает, что воздух может быть отравлен, и он не позволял себе расслабиться, потому что расслабиться — значит умереть, потому что «Купол» работал, но он не мог работать вечно, и когда он выключится — они снова станут видимыми, снова станут слышимыми, и тогда враг вернётся.

Тридцать минут. Полчаса тишины. Полчаса невидимости. Полчаса жизни.

Гул нарастал из ниоткуда, прорастая сквозь тишину, которую создал «Купол», — тонкий, вибрирующий звук, который не должен был существовать, потому что РЭБ глушил все сигналы, все частоты, все каналы, на которых могли работать дроны, и в этой тишине, которая была плотной, как глина, любой звук был чужеродным, как голос в пустой комнате, как шаги в безлюдном месте. Сначала это был едва различимый писк, как комариный укус в темноте, но через секунду он наливался металлом, становился плотнее, острее, превращаясь в тот самый визг, который резал воздух, как бензопила, которой режут кость, и этот звук проходил сквозь барабанные перепонки, оставляя за собой боль, которая пульсировала в черепе, как заноза.