Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 155 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Смотрел на звёзды, которые тускнели, и знал, что рассвет скоро начнёт проступать на востоке, и с ним придёт новый день, новая тишина, новые ожидания. Но пока он сидел на бруствере, и его пальцы сжимали автомат, и его дыхание было ровным, и он ждал, как ждут всегда, когда война становится жизнью, а жизнь — войной.

Считал минуты. Шесть часов. Шесть часов тишины. Шесть часов жизни.

Небо над СНТ было чистым, как будто война не смела его касаться, и звёзды проступали на чёрном полотне так ярко, как проступают они только в детстве, когда лежишь на траве и думаешь, что можешь дотянуться до них рукой. Свет их был холодным, но чистым, падал на глину серебристыми полосами, которые дрожали от ветра, как живые, и в этом свете каждая воронка, каждый обгоревший ствол казались не ранами, а частью какого-то древнего, застывшего узора, не имеющего ни начала, ни конца. Запах гари и сырой земли становился слабее, уступая место ночной свежести, почти забытой, почти невозможной в этом мире, где всё пахло порохом и кровью, и в этой свежести чувствовалось что-то, напоминавшее о жизни, которая была где-то там, за горизонтом, за линией фронта, за той чертой, которую они не могли перейти.

Холодный металл автомата был привычным, как продолжение руки, но глаза были устремлены вверх, и в этом взгляде не было напряжения, появляющегося, когда ищешь врага, только тишина, которая была глубже, чем тишина перед боем. Звёзды были такими же, как в детстве, когда лежал на крыше сарая в родном городке, и отец, вернувшийся с войны, показывал созвездия, и голос его был спокойным, как будто война осталась где-то далеко и никогда не вернётся. Тогда звёзды казались надеждой, которую можно потрогать, которую можно сохранить, которая будет с ним всегда, куда бы он ни пошёл. Теперь, глядя на них, виделся только холод — холод, такой же, как в груди, как в мыслях, как в жизни, которая давно перестала быть его собственной.

Вспомнился сын. Мальчик, смотревший на звёзды так же, как он когда-то — с открытым ртом, с широко раскрытыми глазами, с верой в то, что небо принадлежит ему. Тогда лежали на траве, и сын спрашивал, есть ли жизнь на других планетах, и Романов отвечал, что есть, что где-то там, далеко, тоже кто-то смотрит на звёзды и думает о том же. Тогда не зналось, что через двадцать лет сын перестанет звонить, что жена уйдёт, что дом опустеет, и что единственное, что останется — это звёзды, которые будут такими же, как в детстве, и он будет смотреть на них один, в глине, в холоде, в тишине, которая могла взорваться в любой момент.

Запах свежего хлеба всплыл в памяти так отчётливо, что почти почувствовался на языке — тёплый, мягкий, с хрустящей коркой, которую мать доставала из печи, и этот запах был таким реальным, что на мгновение забылось, где он находится, забылось о глине, о холоде, о запахе селитры, въевшемся в форму, в кожу, в лёгкие. Но реальность вернулась, как возвращается боль, и звёзды снова стали холодными, и тишина снова стала плотной, и глина снова давила на спину, и термопончо прижимало к земле, и боль в левом колене пульсировала в такт с сердцебиением.

Голос Кеды раздался из темноты блиндажа, тихий, сонный, но с ноткой любопытства, прорывавшегося сквозь усталость: