Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 152 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

— Степаныч, у нас патронов почти нет. Если они атакуют — мы не сможем долго держаться.

Романов повернулся к нему, и его взгляд был холодным, как сталь, но в нём появилась новая нота — решимость, которая приходит с опытом, когда ты знаешь, что делать в любой ситуации, и его голос был ровным, когда он сказал:

— Экономьте. Стреляйте только наверняка. Мы продержимся.

Бух записал что-то в блокнот, и его рука двигалась ровно, как по линейке, и его голос был ровным, когда он сказал:

— Понял. Буду учитывать каждый патрон.

Дед опирался на палку, и его кашель разорвал тишину, когда он поднял голову, и его голос был хриплым, с придыханием, как у человека, который говорит с прошлым:

— В Чечне мы держались и с меньшим. Если не паниковать — можно продержаться до утра.

Очки смотрел в щель брезента, и его бинокль был у глаз, и его голос был тихим, но ровным, когда он сказал:

— Небо чистое. Но они могут прийти в любой момент.

Романов стоял у входа, чувствуя, как глина прилипает к его подошвам, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в левом колене отдаётся привычной волной, и его взгляд был устремлён в темноту, которая была плотной, как бетон, и в этой темноте не было ничего, но он знал, что они там, что они ждут, что они тоже слушают тишину, и что они тоже готовятся. Внутренний голос звучал тихо, как шёпот, который он не мог заглушить: «Я не знаю, продержимся ли. Но я не могу им сказать. Они должны верить».

Голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся, когда он повернулся к группе и сказал:

— Мы продержимся. Мы — земля. Мы — глина. Мы — невидимы. До рассвета — четыре часа. Мы будем ждать. Мы будем слушать. Мы будем готовы.

Кеды кивнул, и его пальцы сжали автомат, и его дыхание стало ровнее, как у человека, который решил верить. Бух закрыл блокнот, и его голос был ровным, когда он сказал:

— Принято.

Дед стукнул палкой о глину, и его кашель стал тише, и он сказал:

— Держим.

Очки не ответил, но его бинокль был направлен на небо, и его дыхание было ровным, и он ждал.

Романов стоял у входа, чувствуя, как время течёт медленно, как глина, которую месишь руками, и каждый момент был тяжёлым, как камень, и он знал, что они будут держаться, потому что у них не было другого выбора, и он знал, что они выживут, потому что он должен был верить в это, даже если внутри он не был уверен.

Тишина снова стала плотной, как глина, и в ней слышно было только, как ветер шуршит по сухой траве, как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах.

Ждали. Считали удары сердца. Готовились к рассвету.

Темнота лежала над СНТ, как тяжёлая глина, которую месили бесконечно, и в этой глине не было ни щели, ни просвета, только чернота, которая давила на глаза, как влажный бетон, и заставляла их привыкать к отсутствию света, к пустоте, которая была более полной, чем тишина. Луна висела низко над горизонтом, бледная, как старая кость, и её свет падал на глину серебристыми, призрачными полосами, которые дрожали от ветра, как тени, которые не знают, куда исчезнуть, и в этом свете каждый куст, каждая воронка казались призраками, которые застыли в ожидании, чтобы исчезнуть с первым лучом солнца. Звёзды были редкими, тусклыми, как будто они тоже устали смотреть на эту землю, и их свет не согревал, только напоминал о том, что небо всё ещё существует, даже когда оно кажется пустым.