Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 119 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Романов стоял у входа в блиндаж, чувствуя, как глина прилипает к подошвам, как холод проступает сквозь ткань берцев, как боль в левом колене отдаётся привычной волной, которая пульсирует в такт с сердцебиением. Пальцы его сжимали тепловизор — небольшой, серый прибор с чёрным объективом, который поблёскивал в темноте, как глаз ночного зверя, и на костяшках выступили белые пятна от напряжения, которое не ослабевало даже в минуты кажущегося покоя. Поднёс прибор к глазам, и мир исчез — вместо чёрной мглы наступила та же чёрная пустота, но в ней проступили белые пятна, которые двигались вдалеке, как призраки, которые бродят по этому миру, не зная, что их видят. Четыре — нет, пять — вражеских сигнатур, которые распределялись вдоль лесополосы, как точки на карте, которую он держал в голове, потому что бумажная карта была бесполезна в этой глине, под этим небом, в этой войне, где каждый квадратный метр был под колпаком машинного зрения.

— Кеды — на юг, — сказал Романов, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся, но в нём чувствовалась та же сосредоточенность, что и у Очков на посту, когда он вглядывался в горизонт. — Дед — на север. Я — в центр. Идём «пятнами». Не разрывать строй. Не светиться.

Слова вырвались из его губ, как команда, как приказ, который не обсуждается, и в темноте он услышал, как Кеды шагнул вперёд, как его пальцы сжали автомат, как его дыхание стало чаще, но ровнее, как у человека, который учился падать и вставать, и теперь готовился идти. Глина чавкнула под его ногами, когда он приблизился, и его голос был тихим, с ноткой страха, который он пытался скрыть:

— Степаныч, а если я ошибусь? Если я потеряю направление?

Романов повернулся к нему, и в темноте его лица не было видно, но его голос был твёрдым, как сталь, которая прошла через огонь и не сломалась:

— Ты не ошибёшься. Я поведу тебя. Ты — моя тень. Ты идёшь за мной, и я не дам тебе сбиться.

Кеды замер, и его дыхание стало глубже, как у человека, который услышал то, что ему нужно было услышать. Пальцы его сжали автомат, и он кивнул в темноте, хотя Романов не мог видеть его лица.

Дед подошёл ближе, опираясь на палку, и его кашель разорвал тишину, как выстрел. Подавил его, прижимая ладонь ко рту, и его голос был хриплым, с придыханием, как у человека, который говорит с прошлым:

— В Чечне мы ходили так, — сказал Дед, и его голос был ровным, но в нём чувствовалась усталость, которая накапливалась за годы. — Только тогда у нас не было тепловизоров. Только глаза и уши. Мы шли по звуку, по запаху, по земле. Она говорила нам, где враг.

Романов кивнул, и его пальцы сжали тепловизор, и он снова поднёс его к глазам, проверяя позиции врага. Белые пятна всё ещё были там — пять сигнатур, которые распределялись вдоль лесополосы, как точки на карте, которую он держал в голове. Они не двигались — они ждали, как ждут все, кто знает, что враг может быть рядом.

— Теперь — глаза и тепловизор, — сказал Романов, и голос его стал командным, как приказ, который не обсуждается. — Идём.

Шагнул вперёд, и глина чавкнула под его ногой, оставляя глубокий след, который сразу начал заполняться водой. Чувствовал, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в левом колене отдаётся глухой волной, как пот стекает по спине, смешиваясь с грязью. Двигался медленно, с паузами, прислушиваясь к каждому звуку, вглядываясь в каждую тень, которая могла быть врагом или просто игрой света, которой не было. Термопончо, серебристое и почти невесомое, лежало на его плечах, отражая тепловое излучение тела, прижимая его к земле, делая его невидимым для тепловизоров, которые могли кружить над ними в любой момент.