Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 116 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Романов кивнул, и в его взгляде мелькнула тень уважения. Пальцы его сжали глину, и она была холодной, влажной, и он чувствовал, как кровь останавливается, как рана начинает затягиваться, как боль уходит, уступая место тупой усталости. Через минуту он убрал руку, и на месте раны была тёмная, почти чёрная корка, смешанная с глиной, которая была такой же частью его тела, как шрамы на его руках или боль в колене.

Поднял руку, показывая её группе, и его голос был ровным, как дыхание:

— Видите? Кровь остановлена. Глина впитала тепло. Дрон не увидит меня. Если вы ранены — делайте так же. Не бинт, не пластырь — только земля. Земля — ваша маскировка. Земля — ваша жизнь.

Кеды смотрел на него, и в его глазах была уверенность, которой не было раньше. Пальцы его сжали автомат, и он кивнул, как человек, который запомнил урок, который может спасти его жизнь.

Романов поднялся, чувствуя, как боль в левом колене отдаётся привычной волной, как глина прилипает к его рукам, к его форме, к его лицу, как запах крови смешивается с запахом сырости и пота. Смотрел на своих людей — на Кеды, который сжимал автомат, на Буха, который записывал в блокнот, на Деда, который кашлял в темноте, на Очков, который лежал неподвижно, но дышал ровно, — и знал, что они запомнили. Они запомнили, что кровь — это факел, и что земля — их единственная защита.

Подошёл к выходу из блиндажа, и серый свет ударил в лицо, ослепительный после полумрака. Ветер коснулся его лица, принося с собой запах гари и сырой земли, смешанный с запахом пороха, который доносился с поля. Смотрел на серое небо, на облака, которые плыли на юг, и знал, что это — только начало.

Но они были готовы. Они знали, что делать. И они не светились.

Серый свет, пробивавшийся сквозь разрывы в облаках, ложился на бруствер бледными, призрачными полосами, которые дрожали от ветра, как живые, и в этом свете каждый камень, каждая травинка казалась резкой, выпуклой, как старая гравюра, на которой вырезаны все контуры этого разрушенного мира. Запах сырой глины смешивался с запахом гари и пороха, который не уходил даже после ночи, и этот коктейль был густым, тягучим, как старая грязь, которая въелась в каждую складку формы, в каждую пору кожи. Ветер был слабым, но холодным, и он касался лица, оставляя на коже ощущение влажного холода, как от прикосновения мокрой ткани, которая прилипает к телу и не высыхает.

Романов лежал на бруствере, вжавшись в глину, и его тело было неподвижным, как часть земли, как серое пятно на сером фоне, которое не отличалось от окружающего ландшафта. Пальцы его сжимали тепловизор — небольшой, серый прибор с чёрным объективом, который поблёскивал в тусклом свете, как глаз ночного зверя, и на костяшках выступили белые пятна от напряжения, которое не ослабевало даже в минуты кажущегося покоя. Поднёс прибор к глазам, и мир исчез — вместо серого неба и чёрных стволов деревьев наступила пустота, чёрное пространство, в котором только тепловые сигнатуры проступали, как призраки, которые бродят в этом мире, не зная, что их видят.

На чёрном фоне — два белых пятна. Ярких, как молоко на бархате, которые двигались медленно, с паузами, как у людей, которые знают, что их могут заметить, и пытаются скрыться в тенях деревьев, которые уже не давали тени, потому что были обуглены и голы. Пятна были чёткими, с размытыми краями, которые пульсировали при каждом движении, как живые организмы, и их теплота была видна на расстоянии километра, как маяки в ночи.