Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 115 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Кеды замер, и его пальцы повисли в воздухе, как ветки, которые не знают, куда упасть. Лицо его было бледным, с испариной на лбу, которая смешивалась с грязью, и он смотрел на кровь, которая сочилась из раны, как на врага, который невидим, но смертелен.

— Но она же кровоточит, — сказал Кеды, и голос его был тихим, с ноткой отчаяния, которое он пытался скрыть. — Без бинта она не остановится.

Романов покачал головой, и его пальцы разжались, отпуская край ящика. Рука его опустилась к земле, и он коснулся глины — она была холодной, влажной, с вкраплениями мелких камней, которые царапали кожу. Пальцы сжали глину, и она была сырой, липкой, как жир, и он набрал её в ладонь, чувствуя, как холод проступает сквозь кожу, как она прилипает к пальцам, оставляя на них тёмные, влажные следы.

— Смотрите, — сказал Романов, и голос его стал командным, как приказ, который не обсуждается. — Любое кровотечение — это факел. Если вы ранены — прижмите рану к земле. Засыпьте глиной. Остановите кровь. Иначе дрон увидит вас.

Повернул руку, и глина прилипла к ране, закрывая её, как пластырь, и холод проник в кожу, в мышцы, в самую глубину раны, останавливая кровь, которая начинала сворачиваться, превращаясь в тёмную, почти чёрную корку. Прижал рану к земле, и глина впитала влагу, как губка, и боль стала тупее, превращаясь из острой в тянущую, почти незаметную.

Кеды смотрел на него, и его глаза были широко открыты, как у человека, который впервые видит, что кровь можно остановить не бинтом, а землёй, и в его взгляде мелькнуло понимание, которое было ярче, чем свет фонаря, который давно погас.

— Понял, — сказал Кеды, и голос его был ровным, без дрожи, как у человека, который запомнил урок. — Кровь — факел. Глина — маскировка.

Бух, сидевший в своей нише, поднял голову, и стёкла его очков блеснули в сером свете, когда он посмотрел на Романова. Пальцы его сжали блокнот, и он уже записывал что-то — не цифры, а слова, которые были важнее патронов и воды.

— А если артерия? — спросил Бух, и голос его был ровным, как у бухгалтера, который уточняет данные, но в нём чувствовалась тревога, которую он пытался скрыть.

Романов поднял голову, и в его взгляде была та же холодная уверенность, что и всегда, но в ней появилась новая нота — спокойствие, которое приходит с опытом, когда ты знаешь, что делать в любой ситуации.

— Тогда — жгут, — сказал он, и голос его стал твёрже, как сталь, которая не гнётся. — Но жгут — только на минуту. Потом — глина. Холод. Неподвижность. Ты зажимаешь артерию, останавливаешь кровь, прижимаешь рану к земле и ждёшь. Если через минуту кровь не остановилась — жгут затягивается туже. Но не больше тридцати минут. Иначе ты теряешь руку.

Слова повисли в воздухе, осели на глиняных стенах, смешались с запахом кордита и сырости. Бух записал их в блокнот, и его рука двигалась ровно, как по линейке, оставляя на бумаге чёткие, аккуратные буквы.

Дед, сидевший в своей нише, опираясь на палку, поднял голову, и его кашель разорвал тишину, как выстрел. Подавил его, прижимая ладонь ко рту, и его выцветшие глаза смотрели на Романова с одобрением, которое было редкостью в этом месте.

— Правильно, — сказал Дед, и голос его был хриплым, с придыханием, как у человека, который говорит с прошлым. — В Чечне я тоже прижимал раны к земле. Глина — она как мать. Она забирает твою боль, забирает твою кровь, забирает твой страх. Если ты с ней правильно — она тебя не выдаст.