Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 120 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Кеды шёл за ним, и его шаги были бесшумными, как у кошки, которая ступает на мягкие лапы, и его дыхание было поверхностным, почти незаметным, как у человека, который учился не дышать, когда это было опасно. Романов слышал его шаги — лёгкий скрип глины под подошвами, который смешивался с шорохом сухой травы, и этот звук был единственным, кроме его собственного сердца, которое билось ровно, как метроном, отсчитывая время до первого контакта.

Дед двигался на север, и его шаги были медленными, но уверенными, как у человека, который знает, что спешка — это смерть. Палка его стучала о глину с ровным интервалом, но этот звук был приглушённым, как будто он обмотал наконечник тряпкой, чтобы не выдавать себя. Романов слышал его дыхание, которое было хриплым, но ровным, и знал, что Дед не отстанет.

Очки остался в блиндаже, и его дыхание было ровным, как у человека, который восстанавливается, и Бух сидел рядом с ним, сжимая блокнот, готовый записывать то, что будет происходить. Романов знал, что они в безопасности, что их не увидят, потому что они не двигались, не светились, не дышали громко.

Остановился на краю лесополосы, чувствуя, как обгоревшие стволы деревьев касаются его плеч, оставляя на форме чёрные следы сажи. Поднёс тепловизор к глазам, и мир исчез — чёрное поле, на котором белые пятна врага всё ещё стояли на месте, ожидая, как стая волков, которая ждёт, когда добыча покажет себя. Они были на расстоянии четырёхсот метров — достаточно близко, чтобы видеть их, но достаточно далеко, чтобы они не видели его.

— Стоим, — сказал Романов, и голос его был тихим, как дыхание. — Ждём. Если они начнут движение — мы их встретим.

Кеды замер позади него, и его дыхание стало почти незаметным, как у человека, который превратился в часть земли, в серое пятно на сером фоне, которое не отличается от окружающего ландшафта. Пальцы его сжимали автомат, и он смотрел в темноту, как смотрел бы на врага, если бы видел его.

Дед остановился на северном фланге, и его палка стукнула о землю тихо, как удар сердца, который нельзя услышать, но можно почувствовать.

Романов ждал. Считал удары сердца — один, два, три, — и в этой тишине, которая была наполнена только их дыханием и запахом гари, он чувствовал, как время течёт медленно, как глина, которую месишь руками, и каждый момент был тяжёлым, как камень. Вспомнил 2003 год, когда он тоже шёл через лесополосу, не имея карты, только память и инстинкт, и тогда он тоже ждал, слушал, смотрел в темноту, чтобы увидеть врага до того, как враг увидит его.

Белые пятна не двигались. Они стояли на месте, как будто ждали чего-то, как будто знали, что враг рядом, но не знали, где именно. Романов смотрел на них, и в его груди не было ничего — только холод, который был его защитой, его броней от страха, который мог парализовать его в самый ответственный момент.

— Идём, — сказал он, и голос его был ровным, как дыхание. — Держите строй. Если слышите свист — падайте. Не думайте — падайте.

Шагнул вперёд, и глина снова чавкнула под его ногой, оставляя глубокий след. Чувствовал, как термопончо скользит по его плечам, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в левом колене отдаётся привычной волной. Значит, они начали.

Кеды шёл за ним, и его шаги были бесшумными, как у человека, который учился быть тенью. Дед двигался на север, и его палка не стучала — она скользила по земле, как змея, которая не оставляет следов.