Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 107 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Сделал шаг к брустверу, чувствуя, как глина чавкает под его весом, оставляя глубокий след, который сразу начал заполняться водой. Смотрел на серое небо, на облака, которые плыли на юг, и в этой тишине было что-то неправильное — слишком плотное, слишком тяжёлое, как перед грозой, когда воздух становится густым, как кисель, и ты знаешь, что через секунду всё изменится.

И тогда он услышал его.

Сначала — слабый, едва различимый звук, который пробивался сквозь тишину, как игла, которая протыкает ткань. Был высоким, пронзительным, как свист, который вырывается из горла, и нарастал, становясь всё громче, всё ближе, как будто кто-то резал воздух ножом, оставляя за собой рану, которая не заживает. Романов замер, и его тело напряглось, как струна, и в груди сердце остановилось на мгновение, чтобы забиться чаще, и его голос разорвал тишину, как выстрел:

— Ложись!

Рухнул на землю, и глина ударила в лицо, в руки, в грудь, как мокрая простыня, которая накрывает тело, оставляя на коже липкий, холодный след. Чувствовал, как камни впиваются в бёдра, как грязь прилипает к щекам, как запах гари смешивается с запахом собственного страха, который был резким, как кислота. Пальцы сжали глину, и она была сырой, липкой, как жир, и он прижался к ней всем телом, пытаясь стать её частью, серым пятном на серой земле, которое не отличается от окружающего ландшафта.

Свист нарастал. Заполнял всё пространство, проникал в уши, в череп, в каждую клетку тела, как электрический ток, который проходит через позвоночник, заставляя зубы стискиваться до скрежета. Романов задержал дыхание, чувствуя, как земля под ним начинает дрожать, как вибрация проходит сквозь глину, сквозь его тело, как волна, которая катится по земле, и в этой вибрации было что-то первобытное, как удар гигантского молота, который бьёт по наковальне, и звук был таким громким, что казалось, он разрывает барабанные перепонки.

Взрыв. Глухой, утробный, который прокатился по земле, как раскат грома, и воздух наполнился запахом селитры и палёной земли — резким, удушающим, который оседал на языке, как пепел, и оставлял во рту горечь, которую не смыть. Земля дрогнула под ним, и глина взметнулась вверх, как фонтан, и комья грязи упали на его спину, на его голову, на его руки, оставляя на коже тёплые, влажные следы. Запах палёного пороха смешивался с запахом гари, и этот коктейль был таким густым, что казалось, он заполняет лёгкие, как вода, которая заливает трюм тонущего корабля.

Романов поднял голову, и глина прилипла к его лицу, к его волосам, к его форме, и он увидел, как Кеды лежит рядом, прижавшись к земле, его лицо было бледным, с испариной на лбу, с глазами, широко открытыми, как у человека, который впервые слышит свист снаряда и понимает, что смерть может прийти в любую секунду. Пальцы его сжимали автомат так сильно, что костяшки побелели, и он не двигался, как будто боялся, что любое движение может стать последним.

— Это артиллерия, — сказал Романов, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся, но в нём чувствовалась та же сосредоточенность, что и у Очков на посту. — Корректировка. Дрон увидел нас.

Слова вырвались из его рта, как команда, и он почувствовал, как земля снова дрожит, как свист возвращается — более далёкий, но всё ещё пронзительный, который резал воздух, как лезвие, и его голос снова разорвал тишину: