Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 110 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

— Всем — провериться! — крикнул Романов, и его собственный голос прозвучал глухо, приглушённо, как будто он говорил через толстый слой ваты. Слова доносились до него с задержкой, как эхо, которое возвращается из глубины пещеры, и он не знал, услышали ли его другие.

Тишина. Только звон в ушах, который казался оглушительным в этой пустоте. Потом — голос Кеды, который пробился сквозь шум, как луч света, который прорезает тьму:

— Я жив! Степаныч, я жив!

Голос его был срывающимся, с ноткой паники, которая смешивалась с облегчением, но он говорил, и это было главное. Романов услышал, как Кеды заворочался в своей нише, как доски скрипнули под его весом, как его дыхание стало частым, но ровным.

— Бух! — крикнул Романов, и его голос снова прозвучал глухо, как будто он кричал в подушку.

— Жив, — ответил Бух, и голос его был ровным, как у бухгалтера, который зачитывает отчёт, но в нём чувствовалась та же усталость, что и у всех. — Я жив. Фонарь разбит. Но я жив.

— Дед! — Романов повернулся в сторону ниши Деда, и его рука нащупала стену — глина была влажной, с осыпавшейся крошкой, которая оседала на пальцах, как песок.

Кашель разорвал тишину — сухой, с хрипом, который отразился от глиняных стен, затих, как эхо. Дед кашлял, и в его кашле слышалась та же боль, что и всегда, но он кашлял, и это означало, что он жив.

— Кашляю, но живу, — сказал Дед, и голос его был хриплым, с придыханием, как у человека, который только что поднялся из могилы. — Глина на голове, но я — здесь.

Романов выдохнул, и его дыхание было частым, как у зверя, который только что избежал ловушки. Повернулся к последней нише — туда, где должен был быть Очки.

— Очки! — крикнул он, и голос его был громче, чем раньше, с ноткой напряжения, которая прорывалась сквозь попытку сохранить спокойствие.

Тишина. Только звон в ушах, который казался оглушительным, и капли воды, которые падали с брезента — кап, кап, кап, — как насмешка над их тишиной. Романов подождал секунду, потом другую, но ответа не было.

— Очки! — снова крикнул он, и голос его сорвался, стал резче, как у человека, который знает, что время работает против него.

Ничего. Только тишина, которая была плотнее, чем глина, и звон в ушах, который заполнял всё пространство, как вода, которая заливает трюм тонущего корабля.

Романов поднялся на ноги, чувствуя, как боль в левом колене отдаётся острой волной, как глина прилипает к его рукам, к его лицу, к его форме, как запах кордита смешивается с запахом пота и страха, который был резким, как кислота. Прошёл к нише Очков, и его руки нащупали стену, потом — тело, которое лежало на досках, неподвижное, как камень. Пальцы скользнули по плечу, по груди, по лицу — и нащупали тёплую, влажную жидкость, которая стекала по щеке.

Кровь.

Романов замер, и его сердце на мгновение остановилось, чтобы забиться чаще. Пальцы его нащупали голову Очков — пульс был ровным, но его дыхание было поверхностным, как у человека, который потерял сознание. Перевернул его на спину, и его голос был тихим, но твёрдым:

— Очки. Очки, ты слышишь меня?

Тишина. Потом — слабый стон, который пробился сквозь звон в ушах, как луч света, который прорезает тьму. Очки открыл глаза, но его взгляд был расфокусированным, как у человека, который смотрит сквозь тебя, не видя тебя. Кровь стекала из его левого уха — тонкая струйка, которая смешивалась с грязью, оставляя на коже тёмные разводы.