Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 104 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Романов кивнул, и в его взгляде мелькнула тень одобрения. Поднялся, и глина чавкнула под его весом, оставляя глубокий след, который сразу начал заполняться водой. Смотрел на Очков, на его бинокль, на его глаза, которые были острыми, как лезвие, и знал, что этот человек был их главным оружием.

— Ты — наши глаза, Очки, — сказал Романов, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся. — Ты видишь их до того, как они увидят нас. Это — наше преимущество.

Очки кивнул, и его пальцы снова подняли бинокль к глазам, возвращаясь к наблюдению. Тело его снова стало неподвижным, частью бруствера, частью глины, частью этого серого мира, который был их домом, и он продолжал смотреть в горизонт, зная, что враги вернутся, и зная, что он увидит их снова.

Романов спустился в траншею, чувствуя, как боль в левом колене отдаётся привычной волной, как пот стекает по спине, смешиваясь с грязью. Смотрел на серое небо, на облака, которые плыли на юг, и знал, что это — только начало. Но у них были глаза. У них был Очки. И они видели первыми.

Ночь опустилась на блиндаж чёрной, непроницаемой мглой, которая заполнила каждую щель, каждую трещину в глиняных стенах, не оставляя места для света или тени. Фонарь давно погасили — даже приглушённый экраном свет мог дать тепловую засветку, если дрон пролетит слишком близко, — и теперь темнота была абсолютной, как в закрытом гробу, как в земле, в которую зарываешься, чтобы спрятаться от мира. Запах сырой глины и оружейной смазки смешивался с запахом пота и сухих портянок, которые висели на жердях, и этот коктейль был густым, тягучим, как старая грязь, которая въелась в каждую складку формы, в каждую пору кожи. Влажность оседала на стенах, и капли воды, казалось, замерли в воздухе, не решаясь упасть, и тишина была такой плотной, что каждое движение, каждый вздох звучал оглушительно, как выстрел.

Романов сидел на перевёрнутом ящике, чувствуя, как доска впивается в ягодицы через ткань формы, как холод проступает сквозь неё, заставляя мышцы напрягаться. Левая нога была вытянута, и боль в колене пульсировала ровно, как второй пульс, отдаваясь в икре тупой волной, которая казалась единственным движением в этом застывшем мире. Глаза его были открыты, но он не видел ничего — только черноту, которая давила на зрачки, как бетонная плита, и в этой черноте не было ни проблеска, ни ориентира, только пустота, которая была такой же плотной, как глина, которая окружала их со всех сторон.

Пальцы сжимали край ящика, и доска была холодной, с занозами, которые впивались в кожу, оставляя белые следы, и он чувствовал каждую из них, как чувствовал каждое биение своего сердца, которое отдавалось в висках, в груди, в кончиках пальцев. Дыхание было ровным, но он слышал его — каждый вдох, каждый выдох, который вырывался из лёгких с лёгким свистом, как ветер, который проходит сквозь щели в брезенте, и этот звук был единственным, кроме его собственного пульса, который стучал в ушах, как метроном, отсчитывающий время.

Тишина.

Ни гула моторов, ни жужжания дронов, ни свиста снарядов. Только она — абсолютная, всепроникающая, которая заполняла всё пространство, как вода, которая заливает трюм тонущего корабля. Романов прислушался, пытаясь уловить хоть какой-то звук снаружи, но слышал только шум крови в собственных ушах, который был таким громким, что казался оглушительным в этой пустоте. Вспомнил 2003 год — ту же тишину перед боем, когда они сидели в окопе, вжавшись в глину, и ждали, когда земля взорвётся, и не знали, когда это произойдёт. Тогда тишина была такой же плотной, и он тоже считал удары сердца, пытаясь унять дрожь, которая проходила по телу, как электрический ток.