Книга Авдей. Дитя хаоса, страница 16 – Анастасия Понамарёва

— Айва, — папа взял меня за руку. — Нам надо идти.

Я кивнула. Но что-то внутри меня оборвалось. Как будто этот флаг был последней ниточкой, которая связывала меня с той, прежней жизнью. С той Айвой, которая ходила в школу, получала пятёрки и мечтала о речке. Теперь той девочки не было. Была другая. Которая видела смерть. Которая закричала — и убила человека. Которая шла по мёртвому городу и не плакала, потому что слёзы кончились.

Дальше был детский сад. Тот самый, куда я ходила, когда была маленькой. Ворота покорёжены. На детской площадке — воронка. Качели уцелели. Они скрипели на ветру — туда-сюда, туда-сюда. Как будто на них всё ещё кто-то качался.

Я вспомнила, как папа забирал меня отсюда. Я бежала к нему через всю площадку, и он подхватывал меня на руки и кружил-кружил, пока небо не сливалось в одну синюю полосу. И я смеялась. Смеялась так, что живот болел.

Теперь я не могла вспомнить, когда смеялась в последний раз.

Мы шли мимо жилых домов. Мой район. Здесь всё было знакомо до каждой трещины на асфальте. Вот булочная, где пахло корицей по утрам. Вот парикмахерская с потускневшей вывеской. Вот двор, где мы с Витькой играли в прятки.

И везде — пятна. Тёмные. Бурые. Засохшие. На асфальте, на стенах, на дверях. Я уже не спрашивала, что это. Я знала.

Папа шёл быстро, но я всё равно успевала замечать. Вот подъезд, где жила моя подруга Катя. Дверь выбита, темнота внутри. Катя, ты где? Ты успела убежать? Или...

Я отогнала эту мысль. Нельзя. Нельзя думать о таком. Иначе я снова закричу.

Мы дошли до окраины. Здесь город кончался — дальше шли гаражи, пустыри, а за ними темнела полоса леса. Папа остановился. Посмотрел назад. Я тоже обернулась.

Город лежал перед нами, как раненый зверь. Кое-где поднимались столбы дыма. Где-то далеко ещё слышались выстрелы — редкие, усталые. Но в целом — тишина. Страшная, мёртвая тишина.

Я смотрела туда, где за этими домами, за этими улицами, за этой тишиной осталась моя квартира. Моя комната. Мой Бублик.

Он сидел там, на кровати, и ждал. Ждал, что я приду, возьму его на руки, прижму к себе. А я уходила всё дальше.

— Мы вернёмся? — спросила я. Голос был хриплый, чужой.

Папа посмотрел на меня. На маму. Потом снова на город.

— Вернёмся, — сказал он. — Обязательно вернёмся.

Я кивнула. Но внутри знала: ничего уже не будет как раньше.

— Прости, Бублик, — прошептала я. — Я вернусь. Не знаю когда. Но вернусь. Жди меня.

Мы повернулись и пошли к лесу. Я не оглядывалась. Боялась, что если оглянусь — не смогу уйти.

Проснулась я от крика.

Резкого, пронзительного. Совсем близко.

Я вскочила. Сердце колотилось где-то в горле. Вокруг было темно, только луна немного просвечивала сквозь ветки. Папа уже стоял, вглядываясь в темноту. Мама прижимала меня к себе.

— Что это? — прошептала я.

— Не знаю, — папин голос был напряжённым. — Птица, может. Или зверь.

Но я знала, что он врёт. Это был не зверь. Это был человек. Или... что-то, похожее на человека.

Крик повторился. Ближе. И я узнала его. Так кричали там, в городе. У школы. Когда Клыкастые вытаскивали людей из укрытий. Крик ужаса. Крик боли. Крик, от которого кровь стынет в жилах.

— Уходим, — сказал папа. — Быстро. Тихо.

Мы собрались за секунды. Даже не собирались — просто вскочили и побежали. Папа впереди, мама сзади, я посередине. Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги. Я споткнулась и упала, разбив коленку. Мама подхватила меня, потащила дальше. Я даже не почувствовала боли. Только страх. Огромный, всепоглощающий страх.