Книга Авдей. Дитя хаоса, страница 15 – Анастасия Понамарёва

Папа долго молчал. Я слышала, как он тяжело дышит.

— Не знаю. Но это спасло нас. Может, ещё спасёт.

— А если нет? Если это... привлечёт их?

— Тогда мы будем рядом. И защитим её. Как всегда.

Они замолчали. Мама тихо плакала. Папа гладил её по голове. Я лежала, закрыв глаза, и внутри у меня всё дрожало. Они говорили обо мне. О том, что я сделала. О том, что я — странная. Опасная. Но они всё равно меня любили. Всё равно защищали.

И от этого было ещё страшнее. Потому что если со мной что-то не так — я могу навредить им. Я уже навредила Сергею. Я не хотела. Но он умер.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Больно. Но эта боль была настоящей. Моей. Единственным, что я могла контролировать.

Где-то далеко, в другой части города, снова захлопали выстрелы. Сухие, частые. Как будто кто-то рвал ткань. Я вздрагивала от каждого звука. Мама прижимала меня крепче. Папа сидел с открытыми глазами и смотрел в темноту.

— Мы выживем, — сказал он вдруг. Не нам. Сам себе. — Мы обязательно выживем. Надо только добраться до леса. Там спрячемся. Переждём. А потом... потом что-нибудь придумаем.

Я хотела верить ему. Правда хотела. Но внутри была только пустота. И холод. И картинка, которая не уходила: человек, который только что был живым, а теперь лежит на земле с дырой в груди.

И дым. Чёрный дым.

Я не знала тогда, что где-то далеко-далеко, за миллионы световых лет отсюда, в огромном зале с голубыми голограммами, взрослые и умные существа решали нашу судьбу.

Вместо этого я знала другое. Я знала, что мой крик — это оружие. Оружие, которое бьёт без разбора. Оно убило врага, да. Но оно убило и Сергея. Значит, я не могу им пользоваться. Не имею права.

Я глубоко вдохнула, стараясь сделать это беззвучно. Воздух был тяжёлым, пах сыростью и старой пылью. Я представила, как беру свой страх, свою боль, своё желание закричать — и запираю их в маленькую, тесную клетку где-то глубоко под рёбрами. Клетку без окон. Без дверей.

«Там ты и останешься, — мысленно прошептала я себе. — Навсегда».

Папа продолжал смотреть в темноту, надеясь на чудо или на лес. Мама тихо всхлипывала, уткнувшись ему в плечо. А я лежала между ними, совершенно неподвижная, и слушала, как где-то далеко умирают люди.

Я ждала. Не чуда. Чудес не бывает. Я ждала утра. И тишины. Той самой тишины, которую я должна была стать, чтобы они остались живы.

Утром папа сказал: пора.

Мы выбрались со склада через дыру в стене. Небо всё ещё было серым, низким, тяжёлым, но дождя не было. Ветер нёс запах гари и чего-то кислого. Я вдыхала и старалась не думать о том, чем это пахнет на самом деле.

Мы шли через город. Папа впереди, мама сзади, я посередине. Папа сказал: не смотреть по сторонам. Но я смотрела. Не могла не смотреть.

Город умирал. Не сразу — по кускам. Вот магазин, в который мы ходили за хлебом. Витрина разбита, внутри темно, на полу — рассыпанные консервные банки. Вот школа. Моя школа. Окна выбиты, на стене — чёрное пятно от взрыва. Флагшток сломан, флаг валяется на земле, затоптанный, грязный.

Я остановилась.

— Айва, — позвала мама. — Не отставай.

Но я не могла оторвать взгляд. Там, на флагштоке, осенью мы поднимали флаг. Я стояла в линейке, и Марья Ивановна говорила: «Вы — будущее нашей страны». А теперь флаг лежал в грязи, и никому не было до этого дела. Никому, кроме меня.