Книга Авдей. Дитя хаоса, страница 17 – Анастасия Понамарёва

Позади снова закричали. Потом ещё раз. И ещё. И вдруг — тишина. Обрывающаяся. Мёртвая.

Я знала, что это значит. Тот, кто кричал, больше не закричит. Никогда.

Мы бежали, пока не выбились из сил. Упали в какой-то ложбине, за кустами. Дышали тяжело, хрипло. Я прижалась к маме и дрожала. Не от холода. От страха. От ужаса, который поселился внутри и не уходил.

— Кто это был? — прошептала я. — Кто кричал?

— Не знаю, — сказал папа. — Кто-то. Какой-то человек. Такой же, как мы. Прятался в лесу. Думал, что спасся.

— И его нашли, — сказала я. — Да? Его нашли и убили.

Папа не ответил. Он просто сидел и смотрел в темноту. И в его глазах я увидела то, что испугало меня больше всего.

Он не знал, что делать.

Мой папа. Самый умный, самый сильный, самый храбрый. Он всегда знал, что делать. Когда я падала с велосипеда, он говорил: «Вставай, рыбка, и попробуй ещё раз». Когда мне было страшно перед контрольной, он говорил: «Ты всё знаешь, просто поверь в себя». Когда гроза начиналась, он говорил: «Не бойся, это просто гром».

А теперь он молчал. И смотрел в темноту. И не знал, что делать.

И от этого мне стало по-настоящему страшно. Страшнее, чем от криков. Страшнее, чем от выстрелов. Страшнее, чем от всего.

Потому что если папа не знает, что делать, — значит, никто не знает.

Мы просидели в ложбине до рассвета. Никто не спал. Просто сидели, прижавшись друг к другу, и слушали. Лес молчал. Даже птицы не пели. Как будто всё живое попряталось, замерло, боялось дышать. Как мы.

Когда небо стало светлеть — ну, насколько оно вообще могло светлеть под этой серой ватой, — папа поднялся. Лицо у него было серое, под глазами тёмные круги. Он выглядел старым. Очень старым. Я никогда не видела его таким.

— Надо идти, — сказал он. — Дальше в лес. Глубже. Там, может, безопаснее.

Я не спросила, почему он так думает. Потому что сама уже ни во что не верила. Но встала. Потому что надо. Потому что папа сказал.

Мы шли медленно. Я хромала — коленка, разбитая ночью, распухла и болела. Мама несколько раз предлагала понести меня, но я отказывалась. Я боялась, что если она понесёт меня, то устанет ещё быстрее. И тогда мы все погибнем. Из-за меня.

Лес становился гуще. Деревья стояли стеной, ветки переплетались над головой, закрывая небо. Здесь было темно даже днём. Пахло сыростью, грибами и чем-то сладковатым — может, гниющими листьями, может, чем-то ещё. Под ногами хлюпало. Мы вышли к болоту.

— Обходим, — сказал папа.

Мы пошли вдоль края. Я смотрела под ноги, чтобы не наступить в грязь. Сандалия совсем развалилась, и теперь я шла босиком. Земля была холодная, мокрая, противная. Пальцы поджимались сами собой. Я старалась не думать о том, что могу наступить на что-то острое. Или на кого-то мёртвого.

И тут я увидела.

На земле, у корней старой сосны, лежало что-то маленькое. Тёмное. Я сначала подумала — тряпка. Но когда подошла ближе, поняла.

Игрушка.

Плюшевый заяц. Грязный, мокрый, с оторванным ухом. Он лежал на боку, и его стеклянные глаза смотрели в небо. Как будто он ждал. Ждал, что за ним вернутся.

Я остановилась. В груди что-то сжалось.

— Айва, идём, — позвала мама.

Но я не могла отвести глаз. Этот заяц. Он был чей-то. Кто-то его любил. Прижимал к себе ночью. Брал с собой в кровать. А теперь он лежит здесь, в грязи, один. Такой же одинокий, как Бублик. Как я.