Книга Ателье на Петроградской для опального дракона, страница 85 – Камелия Найт

— Там было много лишнего шума. Повтори.

— Ах ты…

Вера хватает меня за ворот куртки. Тут же пугается, что сделала больно, ослабляет пальцы. Я накрываю их ладонью.

— Люблю тебя, — говорит она сердито. — Слышишь? Тебя. Упрямого, невозможного, с этим дурацким плечом. Люблю. Доволен?

— Почти.

— Роман!

Я целую её прежде, чем она договаривает. Губы солёные, щёки холодные от дождя. Вера гладит меня по мокрым волосам и продолжает что-то возмущённо шептать прямо в поцелуй.

За спиной кто-то громко кашляет.

— Аверин, рука синеет, — сообщает медик. — Романтическую смерть я вам оформлять не буду.

Вера мгновенно отстраняется.

— К врачу.

— Он уже здесь.

— Тогда сядь и не раздражай человека.

До рассвета нас не отпускают. Огонь наконец удерживают в одном крыле дома. Жильцов пересчитывают ещё дважды, группы по очереди загоняют под навес к медикам. Меня усаживают на ящик и снова снимают повязку.

Врач колет кончиком карандаша каждый палец и требует говорить, где чувствую. На мизинце я дважды ошибаюсь. Через десять минут покалывание возвращается, зато плечо раздувается сильнее.

— Перегрузили, — говорит он. — Нового разрыва пока не вижу. Завтра на осмотр. До него никаких рам, балок и других прекрасных идей.

— Когда следующий выезд?

Вера резко поворачивает голову.

— После осмотра будете спрашивать, — отрезает врач.

Я киваю. Спорить не хочется. Правда не хочется, и это до сих пор непривычно.

Вера возвращается к ведомости. Никитин вместе с ней сверяет каждую выданную вещь: одну заменили после пореза, две успели переделать здесь. Куртка с красной биркой так и лежит за стеклом. Никто к ней больше не подошёл.

Когда нас сажают в служебную машину, дом за аркой ещё дымит. Вера устраивается справа, кладёт голову мне на здоровое плечо и засыпает до первого поворота. Я держу её ладонь, пока водитель ругается на затопленные улицы.

Дома мы выпиваем по половине чашки кофе. Вера садится на кровать, собираясь снять обувь, и засыпает прямо поверх покрывала. Я успеваю лечь рядом.

Телефон начинает дрожать на столе в девять утра.

Левая рука лежит на подушке тяжёлым чужим грузом. Вера открывает глаза вместе со мной и на ощупь толкает телефон ближе.

— Что случилось? — спрашиваю я.

Сергей сипит после бессонной ночи:

— Вскрыли второй склад «НордТекса». Там внутренние накладные, переписка, старые ярлыки — всё. Ром, ошибкой маркировки это уже никто не объяснит.

Вера

Роман включает громкую связь. Телефон остаётся на смятой простыне между нами.

Сергей даже не здоровается.

— Там два шкафа накладных. Старые ярлыки отдельной коробкой. И письма Лебедева бухгалтеру — какие бумаги класть к городским поставкам.

Я сажусь, придерживая покрывало. За окном серое утро, дождь стучит по карнизу. От брошенной на стул куртки Романа всё ещё тянет гарью.

— Стоп, — говорит он. — После пожара Миши что-нибудь есть?

— Есть. Они уже знали, что ткань ушла в форму. Спорили, отзывать ли всё.

— Прочти.

Слышно, как Сергей двигает листы.

— «У Беляева остатки забрать. Остальных покупателей не тревожить». Дальше Лебедев пишет, что риск небольшой и второй случай маловероятен.

Край чашки больно впивается в пальцы. Я ставлю её мимо тумбочки, успеваю подхватить и выплёскиваю кофе на покрывало.

— А Андрей? — спрашиваю я, вытирая пятно ладонью. — Ему это письмо отправляли?