Книга Развод. Чистыми ногами по новой земле, страница 13 – Данна Леднива

Я замер. Вспомнил. Вчера директор вызвал меня. Спросил, знаю ли я что-нибудь о сигаретах. Я сказал правду. Что знаю. Что видел. Потому что папа говорил: «Врать — это первое, что делает трус. А ты не трус».

И я сказал правду.

— Я не разбалтывал, — сказал я. — Меня спросили. Я ответил.

— Ага, — высокий шагнул ближе. — Ты ответил. Ты нас сдал. Ты, сука, расколол нашу компанию.

Я отступил. Почувствовал, как спина упирается в стену. Почувствовал, как внутри поднимается страх. Не тот страх, который был раньше. Не страх перед матерью, которая контролировала. А другой. Страх перед физической болью. Перед тем, что сейчас будет.

— Я не хотел, — сказал я. — Я просто сказал правду.

— Правда? — высокий рассмеялся. — Правда — это то, что мы сейчас с тобой сделаем. Правда — это то, что ты будешь помнить этот урок. Правда — это то, что ты больше никогда не будешь открывать рот.

И они начали бить.

Я не помню, как это произошло. Помню только удары. В лицо. В живот. В спину. Помню, как падал. Как вставал. Как снова падал. Помню вкус крови во рту. Помню, как они смеялись. Как снимали на телефон. Как говорили: «Маменькин сынок получил урок».

Потом они ушли. Оставили меня лежать на полу. В коридоре. С разбитым лицом. С разбитым телефоном. С разбитой гордостью.

Я лежал и смотрел в потолок. В тот самый потолок с лампами дневного света, которые мигали. И думал о том, что папа был прав. Что слова — это ветер. Что важно то, что ты делаешь. Что важно то, кем ты являешься.

И я знал, что я должен сделать. Я должен встать. Должен пойти к директору. Должен сказать правду. Снова. Ещё раз. Потому что я не трус. Потому что я сын своего отца. Потому что я — Кирилл.

Мама приехала через двадцать минут. Я сидел в кабинете директора. С пакетом льда на глазу. С разбитой губой. С синяком на скуле. Директор, Людмила Ивановна, сидела напротив. Смотрела на меня с жалостью. С той самой жалостью, которую я ненавидел больше всего на свете.

Дверь открылась. Вошла мама.

Я увидел её и замер. Она была в пальто. С растрёпанными волосами. С красными глазами. Она бежала. Она буквально бежала из своего офиса. Из своего бизнеса. Из своей жизни. Потому что ей позвонили из школы. Потому что ей сказали, что её сына избили.

— Кирилл! — она подбежала ко мне. Обняла. Крепко. Так крепко, что мне стало больно. — Боже мой, что с тобой? Кто это сделал?

— Мама, — сказал я. — Всё нормально.

— Нормально? — она отстранилась. Посмотрела на моё лицо. На синяки. На кровь. — Это не нормально! Это чудовищно! Я подам заявление в полицию! Я найду их! Я добьюсь, чтобы их исключили! Я —

— Мама, — я взял её руку. — Остановись.

Она посмотрела на меня. Увидела, что я серьёзен. Увидела, что я не шучу. Увидела, что я не тот мальчик, которого она привыкла контролировать.

— Что? — спросила она тихо.

— Не надо заявления, — сказал я. — Я сам разберусь.

— Как сам? — она не понимала. — Тебя избили! Тебя унизили! Тебя —

— Мама, — я посмотрел ей в глаза. — Ты же научила меня не быть жертвой.

Она замерла. Посмотрела на меня. И я увидел, как в её глазах что-то меняется. Как она понимает. Как она вспоминает. Как она видит во мне не мальчика, которого нужно защищать. А мужчину, который может защитить себя сам.

— Ты помнишь, что ты сказала мне? — продолжил я. — После того, как я убежал из дома. После того, как ты нашла меня на вокзале. Ты сказала: «Мы не должны больше быть жертвами. Мы должны быть теми, кто принимает решения». Я помню это. Я помню каждое твоё слово.