Книга Друг отца. Его запретная девочка, страница 35 – Харли Напьер

Марк делает глубокий, протяжный вдох, словно пытаясь подавить раздражение, которое клокочет в нём. Его взгляд становится темнее, и в нём мелькает что-то, что я не могу понять — гнев, разочарование, или что-то ещё.

— Теперь я вижу, что Андрей тебя использует, — его голос становится тяжелее, в нём слышится сталь. — Ты даже не подозревала, насколько глубоко увязла, правда? Он ввёл тебя в игру вслепую, и это… это меня совсем не радует.

— Но зачем я ему? Что вообще происходит? — в моём голосе звучит отчаяние, почти мольба. Я выжата. До последней капли. Меня бросает то в жар, то в холод. Все вокруг что-то знают, что-то скрывают, все играют в партии, о правилах которых я даже не догадываюсь.

Марк смотрит на меня. Долго. Его взгляд темнеет, как небо перед бурей, и в нём на миг вспыхивает нечто похожее на сожаление. Но эта искра гаснет так быстро, что я почти уверена — мне показалось.

— Понимаешь, Лиза… есть вещи, которые тебе лучше пока не знать.

Он отводит взгляд, как будто собирается с силами, прежде чем продолжить:

— Не потому, что ты глупая. И не потому, что я тебе не доверяю, — снова смотрит прямо в меня. В его голосе больше нет стали, только тихая усталость. — А потому что, если ты узнаешь всё, дороги назад уже не будет. Ни для тебя. Ни для меня.

Я вцепляюсь пальцами в бокал, и только тогда понимаю, как сильно дрожат мои руки. От страха? От ярости? От бессилия? От того, что я ничего не контролирую, а мне даже не объясняют, во что я ввязалась.

— Значит, ты всё равно не собираешься посвящать меня ни во что? — спрашиваю почти шёпотом, но в голосе колкая обида, подступающая злость. — Даже после всего, что я сделала? После того, как пришла к тебе среди ночи, рискуя всем?

Он усмехается. Коротко, криво. Это даже не усмешка, а скорее, рефлекс боли. Нечто между смехом и разочарованием.

— Ты не понимаешь, что ты только что сделала, — произносит он и наклоняется чуть ближе, опираясь локтями на колени. Его голос меняется. Становится тише, ниже. — Ты дала мне кусок пазла, которого мне не хватало. Теперь я знаю, что ты не играешь против меня. И это многое меняет.

Я резко поднимаю глаза.

— Но этого недостаточно, да? — перебиваю. — Я всё равно остаюсь вне твоей игры?

— Да, — отвечает он жестко. — И это трезвый расчёт. Я хочу, чтобы ты была вне линии огня. По крайней мере, насколько это сейчас возможно. Твоя безопасность… важна.

Я откидываюсь на спинку дивана, в горле встаёт ком. Его слова звучат как забота, но внутри всё сжимается: а вдруг я просто его удобная пешка? Бережно отложенная до нужного хода? Я смотрю на него внимательно. Он будто считывает мои мысли, потому что в его глазах мелькает резкая тень. Не раздражение, нет. Что-то похожее на боль.

Он вдруг меняется. Совсем незначительно, но этого достаточно, чтобы внутри всё сжалось. Его лицо смягчается, но не теряет мужественности. Челюсть Марка расслабляется, но остаётся напряжённой, как у бойца, привыкшего держать удары до последнего.

Его фигура, мощная и угрожающе спокойная, будто сбрасывает с себя броню — не физическую, а ту, что носится годами: костюм из самоконтроля, сарказма и холодной отстранённости.

Это похоже на момент, когда хищник перестаёт рычать, не потому что приручён, а потому что ты единственный, перед кем он может быть собой.