Книга Друг отца. Его запретная девочка, страница 1 – Харли Напьер

— Открывай, сука! — орёт отчим, колотя по двери кулаком так, что она жалобно скулит на петлях.

Я сжимаюсь на кровати, натянув на себя плед, словно тонкая ткань может спасти меня от его злобы, от запаха перегара, сигарет и дешёвого одеколона, которыми он вечно воняет.

Мама плачет на кухне, снова. Её всхлипы постоянный фон моей жизни, как тиканье часов или тихий гул работающего холодильника. Что-то настолько привычное, что уже не трогает и не раздражает, а становится нормой...

С тех пор как она вышла замуж за Виталия, это стало её нормой: плакать, просить за него прощения, умолять его не пить, а потом винить во всем меня.

Это всё как-то чертовски быстро меняется. От жалобного: "ты моя любимая девочка", до полных ненависти слов через полчаса: "сама виновата, жопу джинсами обтянула, а Виталя мужик..."

И дальше уже идут слова, от которых мне хочется до крови тереть кожу мочалкой в душе. Смыть его взгляды, его намёки, которые он считает смешными, а я — омерзительными. Мама словно не слышит. Или не хочет слышать.

Я смотрю в пол, в потёртый линолеум, покрытый пятнами, которые уже не отмыть. Меня тошнит — от страха, от усталости, от самой себя. Мне восемнадцать, но я чувствую себя старухой, чья жизнь уже кончилась.

Днём я таскаю коробки на складе, где потные мужики орут и пялятся, а ночью зубрю учебники, потому что если я не сдам экзамены, не поступлю в университет, не получу общежитие, я останусь в этой дыре навсегда. И так год пропустила. Но больше нельзя тянуть.

Потому что еще немного и произойдет непоправимое. Отчим переступит черту. Поэтому я остаюсь допоздна на работе, лишь бы не возвращаться домой раньше десяти.

— Лизка, не выходи! — визжит мама из кухни. — Он с ума сошёл сегодня!

Я знаю, что она боится. Но что мне делать? Сидеть в этой комнате, как мышь в норе? Терпеть его домогательства?

Однажды он зашёл, когда я спала. Стоял в темноте, тяжело дышал, удовлетворял себя… Я проснулась, закричала, а он только ухмыльнулся: «Ты уже совсем взрослая, Лиза. Сиськи такие аппетитные, и жопа… У тебя парень-то есть?»

С тех пор я сплю с ножом под подушкой. Не для него — для себя. Если он перейдёт... я не знаю, что сделаю.

А вчера он приполз в мою комнату, швырнул на стол грязную купюру в пятьсот рублей и пробормотал: «Купи себе прокладок и тушь, раз ты теперь баба».

Я не взяла деньги. Они так лежат на стол. Мама все видела, но промолчала. Как всегда...

Стук усиливается. Дверь дрожит, как моё сердце.

— Твою мать! Открывай! Я ее выбью нахрен! — орёт он, и вдруг, глухой, тяжёлый удар.

Виталя пинает дверь, и я слышу, как дерево трещит. Вжимаюсь в спинку кровати. Плед сползает, но я даже не пытаюсь его поднять. Меня трясёт.

Мама бросается к нему, я слышу её шаги, её крик:

— Виталя, пожалуйста, не надо! — она умоляет, всхлипывает. Он рычит, отталкивает её, и что-то падает — звон стекла. Ещё одна чашка. Третья за неделю. У нас почти не осталось посуды.

— Похер мне твои слёзы! — рявкает он. — Эта сучка думает, что может мне перечить? Я её научу!

Я зажмуриваюсь, пытаясь прогнать слёзы, но они текут, горячие, солёные, по щекам. Моя комната — моё убежище, но и оно не спасает. Маленькая, с обшарпанными обоями, пропахшая сыростью и страхом.

Здесь я прячу свои учебники, свои мечты, свои слёзы. Я хочу кричать, бежать, исчезнуть, но бежать некуда. Мать давно порвала связи с роднёй, с друзьями. В полиции мне сказали: «Нет изнасилования — нет дела». Бесплатные ночлежки? Я видела, что там творится. Лучше здесь, чем там. Или нет?