Онлайн книга «Пепел золотой птицы»
|
Виноградов хмуро обвел взглядом полицейских, которых становилось в крохотном гостиничном номере все больше и больше. Едва ли кто-то из них собирался да и имел полномочия проводить полноценное следствие – но они громко переговаривались, строили версии произошедшего и беззастенчиво разглядывали все, до чего могли дотянуться. Обычная обстановка в общем-то на месте преступления. — Я слышал, эти господа обсуждают, будто моя жена имеет какое-то отношение к Громовым, – произнес Виноградов. – Родственница им или что-то вроде того… И что она пыталась отравить Татьяну Тарнавскую. Но я не верю в это – и никогда не поверю. Тата не способна на убийство! Больше Виноградов ничего толком не сказал. А когда с расспросами к нему начали приставать официальные лица, и вовсе закрылся – отвечал односложно и неохотно, ссылался, что ничего не помнит. Записку, которую дал прочесть Воробьеву, снова смял, сжал в кулаке и, кажется, не собирался больше показывать никому. Кирилл Андреевич же снова не знал, что и думать. Но этому человеку верилось легче, чем покойному Агафону. Быть может оттого, что Виноградов вызывал у него намного больше и симпатии, и сочувствия. И даже жене его он определенно сочувствовал. Но записка сбивала с толку. Если Виноградова не пыталась отравить бывшую подругу – то чего испугалась? Зачем сбежала сейчас? И зачем сбежала пятнадцать лет назад? Только лишь оттого, что не захотела подчиниться воле родителей? Это и есть ее великий грех? А Игнат Громов, выходит, что застрелился сам? По крайней мере, кроме него да Виноградова в номере как будто больше никого не было – а этот директор гимназии, ученый и интеллигент, едва ли знал, с какой стороны держать ружье. Кирилл Андреевич, признаться, и сам не был в ружьях большим экспертом… Пересилив себя, он подошел к окну и выглянул вниз. Ствол ружья был длинным: не так-то легко приставить его к подбородку и одновременно дотянуться до спускового крючка. Но и Громов был мужчиной крупным, с большими руками – черт его знает… На крайний случай, Громов мог использовать для нажатия любой предмет, да хотя бы осколок стекла. Кирилл Андреевич решил, что обсудит это позже с Кошкиным. А пока счел своим долгом исключить все прочие варианты. — Филипп Николаевич, вы позволите осмотреть манжеты вашей сорочки? — Да, конечно… Тот растерялся, помедлил, но все-таки протянул ему обе руки. Вооружившись складной лупой, которую, разумеется, всегда носил с собой, Воробьев со всей тщательностью осмотрел белоснежные накрахмаленные рукава. Следов пороха на них определенно не имелось. И все же Кирилл Андреевич не был бы собой, если б не отыскал в кармане свежий носовой платок, не смочил бы его водой из графина и не протер бы с большим старанием обе ладони господина Виноградова и манжеты его рубашки. Намеревался позже воспользоваться лабораторией Сапожникова в госпитале и его микроскопом. И, пока прикидывал, куда бы убрать платок, кто-то из полицейский крикнул: — Нашли! Предсмертную записку нашли! Та отыскалась в соседней комнате, на бюро, возле опрокинутой банки чернил. Судя по всему, Игнат Громов находился в номере довольно времени, чтобы ее написать. «Я все сделал сам, других виноватых не ищите! Шувалову цианид – моя вина. В Кошкина тоже я стрелял. Жаль не попал. Даст бог, с Агафоновым рука не дрогнет. Заслужил! Много они вынюхивали! В монастырь ездили, про послушницу расспрашивали. А то дело старое – племянница, тогда ребенком была, она не виновата! Петр, Алешка, простите меня, коли сможете. Бес попутал: заместо родной крови принял в семью пришлую девку, Ярицкую. Подтвердил ее ложь, в чем теперь раскаиваюсь. Из-за той моей лжи…» |