Книга Пепел золотой птицы, страница 139 – Анастасия Логинова

Но для Воробьева и это, признаться, не являлось аргументом. Он ведь и сам был родителем, отцом пятилетней девочки – и, увы, не всегда отцом самым лучшим… Однако, как бы ни напрягался он, не мог выдумать провинность, из-за которой смог бы променять свою Дашеньку на другую, хоть самую расхорошую. Об этом и думать было странно, невозможно!

Пусть даже «провинность» эта – убийство…

А уж тем более – какой-то глупый побег из дому.

И все же Кирилл Андреевич знал про себя, что многое не понимает из того, что очевидно некоторым другим людям. Там, где во главе угла стоят большие деньги и такие понятия, как репутация, купеческое слово, вес в обществе… может, там и в порядке вещей променять плохую дочь на хорошую?

Воробьев в самом деле засомневался и даже с вопросом обернулся к Александре: она в таких понятиях разбиралась куда лучше.

Но Сашеньку, кажется, мучило что-то другое. Она долго собиралась с силами и все-таки спросила Агафонова:

— Скажите, Савелий Федорович, та соседка, с которой беседовала в вагоне настоящая Татьяна Громова… она назвалась Фотинией? Темноволосая дама лет тридцати с выразительными зелеными глазами?

— Она самая, – хмыкнул Агафонов. – Сообразительная вы, барыня.

— Именно она упоминала Степана Егоровича… – договорила Саша. – И это все, как слышали, вы пересказали Тарнавской…

— Мне за то деньги уплачены были, Александра Васильевна, – развел руками Агафонов, – хочешь-не хочешь, а рассказывай. Да о господине Кошкине я наслышан в Петербурге был. Как имя услышал – понял, о ком речь.

Саша кивнула в ответ, даже будто бы понимающе. Обронила вдруг:

— Как здорово вы тогда, на сеансе у Татьяны, разыграли словно вас толкнули вместе со стулом. У меня чуть сердце из груди не выскочило от страха.

Кирилл Андреевич не очень понимал, о чем она говорит, ибо тем событиям не был свидетелем – но испуганной сейчас Саша вовсе не выглядела. Напротив, была до странности отстраненно-прохладной. И со всей ясностью Воробьев понял тогда, что Саша Агафонову не верит. А может догадалась и о большем.

Саша улыбалась Агафонову, но смотрела глубоко и внимательно, будто только и ждала, когда он совершит ошибку да ляпнет лишнее.

Должно быть, и Агафонов это понимал, поэтому ерзал на стуле все чаще и сильнее. Определенно он не был с ними откровенен!

— Впечатлительная вы уж больно, Александра Васильевна, – отозвался он на последнее и сделал вид, будто ему весело. – У меня сынок, Федя, такой же. Ох и намучается он в жизни! Так вот… я как приехал в Зубцов – сразу к той второй Татьяне, фальшивой, с прямым вопросом. Она, ясное дело, в слезы, да и созналась, что все так и было, как я догадался. Что чужое имя взяла, и что та, другая, настоящая, девочку-послушницу загубила, а теперь и ее саму извести пообещала. Расставить все по местам, так сказать. За этим в Зубцов и приехала. С тех пор слежку всякую я прекратил – не было в ней толку более. В полицию Татьяне Ивановне посоветовал идти – да чем скорее, тем лучше!

— А вы уверены, что послушницу именно дочка Громова убила? Да и что вовсе это не несчастный случай? – переспросил Воробьев. – А то ведь в монастыре говорят совсем другое – что послушница ушла под воду при свидетелях, да и зимой, а не летом. И что Татьяны там близко не было в то время.