Онлайн книга «Московский вальс»
|
— А-а-а! – с сарказмом протянула Марина. – Ну тогда поздравляю! И горько вздохнула. — Ничего ты не слышишь. Ни-че-го… Ладно, я свое дело сделала. И не один раз. А ты, моя дорогая… Поступай, как считаешь правильным, ты девочка взрослая. А я умываю руки. — Ты от меня отказываешься? – вяло попыталась пошутить Алена. Марина пожала плечом: — Да нет. Ты моя подруга. А что дура набитая, за то не я в ответе. В ту ночь не спалось обеим. Алена строила планы по отлову любимого, а Марина… Марина думала о том, имеет ли она право осуждать подругу. Ведь у нее самой рыльце в пушку. Еще в каком пушку, не приведи господи! Разве она не делала того, что делать нельзя? Разве не вступила в связь с женатым мужчиной? Да ладно бы с женатым – отцом двоих детей! Да если подумать – она куда больше преступница, чем Аленка… Но разница все же была. Марина и не думала рушить чужую семью, прекрасно отдавая себе отчет, что он, ее любимый, семьи не бросит. Да и ей, если честно, этого было не надо. Она совсем не хотела замуж и даже не думала о детях, памятуя о своей матери и сестрах, оставшихся там, в далеком поселке… Она не очень-то чадолюбива после вечного няньканья с младшими: горшки-пеленки, орущие сопливые сестры, запах пригорелой каши… И почему она у нее всегда пригорала? Вроде мешала не переставая, стоя на стылом полу, и, перебирая замерзшими ногами, смотрела в окно. Но всегда пропускала. Молоко убегало, заливая плиту, а ведь молоко было в большом дефиците… И каша пригорала. Мать орала! «Опять? Чего в окно уставилась, чего там не видела?» Да все она видела, все. И петляющую, занесенную снегом тропку, и соседний барак – такой же темный и тоскливый, как их собственный. И укутанных женщин: платок по брови, шарф по глаза – и бегут, бедные, торопятся. В руках, как приросшие, авоськи и модные, привезенные с югов, пластмассовые сумки, трескавшиеся от мороза и перевязанные синей изолентой – та еще красота… И толстые вязаные рукавицы видела, и одинаковые пальто из тяжелого драпа – черные, синие, коричневые, с обязательным меховым воротником. Кто побогаче – пожелтевшим песцовым, победнее – обычным цигейковым. И валенки на ногах. Какие там сапоги! В сапогах, сколько носков ни поддевай, все равно ноги отвалятся. И кожу их отмороженную видела. Все они были с красными лицами: женщины-краснокожие, женщины-индианки. Но и эти, замученные работой, детьми и пьющими мужиками тетки пытались следить за собой. Все как на подбор делали химическую завивку и красили в парикмахерских ресницы и брови. Черные брови, синие тени, помада какая уж есть, не до выбора. Красная, оранжевая, розовая – любая. Собирали остатки, ковыряя пластмассовые тюбики, смешивали, подогревали на огне, чтобы расплавилось и смешалось получше. Горячую смесь заливали обратно, в пустой тюбик – и на полчаса в холод. Все, помада готова. Была она странных цветов, эта розово-красно-оранжево-бордовая помада, и на губы ложилась неровно, комками. Среди розового возникал вдруг бордовый отблеск, зато был еще целый тюбик… И не выбрасывать же такую роскошь как остатки! Марина смотрела в окно и замирала от ужаса. «Неужели и моя жизнь – моя единственная бесценная жизнь – пройдет так же, как у этих женщин? А ведь и они наверняка были хорошенькими и стройными! |