Онлайн книга «Московский вальс»
|
Этот дом они построили на участке бабули, в Смоленицах, где ей был знаком каждый кустик и камешек, каждая травинка и цветок. Бабулин дом подправили, восстановили, сменили протекающую крышу, побелили стены – бабуля признавала только беленые стены, без примесей цвета. Но дух семейного дома удалось сохранить. Глиняную и медную посуду, тазы для варенья, старую скалку для теста (кажется, еще бабулиной бабушки). Лубочные картинки, купленные у местных умельцев на рынке: круглобокие коровы с непомерно длинными ресницами, белоснежные козочки с улыбками на получеловеческих мордах, пастухи с дудочками, серебристые ручейки и, конечно же, избы – беленые, с травяными, аккуратно уложенными крышами, вышитыми занавесками, с цветами на окошках. Полотенчики, салфетки и скатерки, вышитые натруженными узловатыми пальцами. Печка, дубовый обеденный стол, за который когда-то садилась вся большая семья… Все было на прежних местах. Даже пестрый вязаный коврик так же лежал у входной двери, а на нем стояли бабулины тапочки. Дом считался гостевым, но иногда там жила мама. Отец умер три года назад, скоропостижно и неожиданно – а человеком он был крепким и, казалось, здоровым. На самочувствие не жаловался, лишь иногда держался ладонью за левую грудь, – и неизменно говорил, что это от усталости. Он все еще занимал высокую и очень ответственную должность – замдиректора крупной компании, производящей бензин, моторные масла и дизельное топливо. Умер отец у себя в кабинете. Расслабил тугой узел галстука, откинулся в кресле и… За гробом шла длинная печальная процессия. Пан Ковачов давно стал символом города, его лицом, человеком сложным и неоднозначным, но точно известным. После его смерти мама сдала: перестала тонировать волосы, забрав их в седой хвостик, не красила губы, забыла дорогу к маникюрше и вообще почти не выходила из дома. — Знаешь, – сказала она однажды старшей дочери, – без него мне все стало неинтересно. Сама удивляюсь. Вроде всегда мы были разными. Я любила книги, музыку, театр, а его интересовала только работа. И вот он ушел, а мне ничего не хочется… И никаких обязанностей, и полная свобода, и делай что хочешь, – а нет, не делается… Не делается и не хочется… В Смоленицы мама ездила неохотно. Именно там, в своем родовом и любимом гнезде, совсем уходила в себя и горько плакала. — Мама, папа, муж… Вы с Данкой маленькие… И все, все напоминает о том счастье, когда были все, понимаешь? Алена понимала, но все равно уговаривала маму поехать. Просто погулять, подышать, поговорить, посидеть за столом. Иногда в голову приходили ужасные мысли: а если Матей? И ей становилось так плохо – физически плохо, не то что страшно, а действительно дурно, начинало тошнить и слабели ноги. Она тут же садилась и начинала глубоко дышать, чтобы успокоить неровное сердцебиение. «Значит, я люблю его? – спрашивала она себя. – Раз так боюсь, значит, люблю?» И именно эта мысль приводила ее в чувство. Потому что этого она так долго ждала… И в ту же минуту отпускало. Их новый дом был со всеми удобствами и новомодными приспособлениями, с камином и современной кухней, всевозможными нужными и ненужными гаджетами и приборами. В доме Алена отдыхала. Из окна их спальни виднелись береза и старый разлапистый, давно умирающий, но все еще живой дуб. Алена закрывала глаза и слышала шелест ветвей, листьев, слышала запахи травы и цветов и засыпала в полнейшем умиротворении, как когда-то в бабулином доме далекого прошлого. |