Книга Московский вальс, страница 139 – Мария Метлицкая

К их столу подошла женщина и, строго глядя Алене в глаза, назойливо и требовательно повторяла:

— Неужели ты меня не помнишь?

Алена не помнила. Не узнавала. Женщина злилась, кривила губы, а потом выдала:

— Ну да, ты всегда задавалась!

— Что? – сквозь шум переспросила Алена. – Что вы сказали?

Та наклонилась, обдав Алену сильным запахом коньяка, и повторила:

— Ты всегда была высокомерной. Ты и твоя Марина, обе!

И тут Алена ее узнала. Лидка же, точно! Жила в комнате наискосок, завистливая и вредная, напрашивающаяся на дружбу и отвергнутая, – она! Откуда-то, очень издалека, мечтающая зацепиться в Москве и без конца повторяющая: «Им можно, а нам нельзя?» Что имелось в виду? Да бог ее знает.

«Все, концерт окончен, – поняла Алена. – Пора уходить».

Лидка поставила жирную точку.

— Пойдем? – Алена дотронулась до руки Матея. – Я устала.

Матей кивнул и наклонился к дочери. Та отвела взгляд от очередного выступающего – высокого, красивого и явно пьяного дядьки, пытающегося спеть песню.

— Там, где клен шумит, – красивым баритоном, покачиваясь, выводил мужик, – над речной волной, говорили мы о любви с тобой. Отшумел тот клен, в поле бродит мгла, а любовь, как сон, стороной прошла…^[7]

Мужику нестройно подпевали. Подскочила какая-то женщина – худая, в узком обтягивающем платье с голыми плечами и немолодым, «пожившим» лицом, – и они стали петь вместе. Получалось, как ни странно, красиво и трогательно.

И вдруг Алене стало невыносимо больно. Так больно, что она машинально схватилась за сердце и тут же встала, – настолько резко, что Матей испугался, вскочил, взял ее за руку, и они быстро пошли к выходу. Только у двери Матей обернулся и увидел, что Элишка, слава богу, семенит за ними, но все оглядывается на поющих. Что многие плачут, совсем не стесняясь, – и женщины, и мужчины.

— Вот и все, – сказал Матей.

«Вот и все», – повторила про себя Алена.

На улице шел снег, и сразу стало легче дышать. Алена расстегнула две верхние пуговицы пальто, сбросила с головы платок и мотнула головой, когда Матей хотел подойти к такси.

— Давай немного пройдемся!

— Конечно, пройдемся, прекрасная мысль! После выпитого и съеденного, после духоты и волнений, – согласился Матей. – А погодка-то, погодка! Как по заказу!

Они пошли по Ленинским горам, а снег все падал и падал – редкий, крупный, пушистый. Снежинки опускались на лоб и ресницы, на щеки, подбородок и губы, и Алена слизывала их, словно хотела напиться.

Элишка слепила снежок и запулила в отцовскую спину. Матей обернулся, расхохотался и принялся отвечать.

Алена смотрела на них, думая, что она самая счастливая женщина на всем белом свете.

И еще очень захотелось домой. В любимые Словеницы, всем вместе, хотя вдвоем даже лучше.

А оставалось еще три дня. Точнее – два с половиной, третий не считается, там вечером уже самолет. Хотя, почему? Очень даже считается. В последний день можно много успеть, например, сходить в зоопарк, о котором мечтает дочка. И они это обязательно сделают.

И стало легко. Она пережила это. Справилась с собой. Со своей болью, своими страхами. Закрыла гештальт. Значит, все было не зря.

Они дошли до смотровой площадки Воробьевых гор, которые Алена знала как Ленинские.

Перед ними лежала Москва. Сбоку притулилась очаровательная церквушка, странно, но Алена ее совсем не помнила.