Книга Помоги мне умереть, страница 172 – Наталия Лирон

— Прости, Семён, мне жаль. Мне правда жаль. Ты даже не представляешь насколько, но ничего не получится. Я не могу, просто не могу, правда. Это больше меня.

— Я и не надеялся на положительный ответ сейчас. – Он чуть дёрнул подбородком, и я на миг зажмурилась, потому что сделал он это совсем как покойный Дима.

— Тогда что ты от меня хочешь?

— Я хочу, чтобы ты сказала, что подумаешь, что это в принципе возможно, что, может быть…

— Нет, – я покачала головой, – не может быть, прости.

— Куда ты идёшь? – с вызовом спросил он, чуть громче, чем следовало. – К… – И замялся, понимая, что вопрос лишний.

— Да, – я обернулась, – к мужику. Я же говорила, что быстро найду тебе замену.

И пошла к стоянке, больше не оборачиваясь.

Никакой замены я не нашла.

— Мам, я не хочу. – Егор повернул ко мне голову.

— Что? – Я оторвалась от вязания, посмотрела на сына, а потом мимо него сквозь открытое окно на верхушки деревьев.

Парит. И птицы летают низко – быть дождю. Пора бы уже. В Петербурге небывалая для июня жара, при нашей влажности плюс тридцать – это перебор. Вторую неделю обещают похолодание, но оно что-то запаздывает.

— Мам…

— Да, мой хороший, – я перевела взгляд на него, заметила опустевший стакан на тумбочке, – попить налить?

Встала, наполнила водой. Последняя химия вызывала постоянную жажду.

— Да, спасибо, – он ухватился губами за соломинку, отпил половину и поставил на тумбочку, – но я не об этом. Я больше не хочу, мам.

— Чего? – сердце неприятно захолодело.

— Всего. Я устал. Честно, очень устал. – Он снова взялся за стакан.

— Я знаю, милый, знаю, – я пересела к нему на кровать, – скоро закончится курс химии, скоро станет лучше, легче.

— Не станет! – почти крикнул он и закашлялся. – Н-ну о ч-чём ты говоришь?

Я молчала.

Мы с ним оба заметно похудели, но он больше – одноногий скелет, обтянутый кожей. Ни волос, ни бровей. Остались редкие ресницы. Глаза мутно-серые, больные, неулыбчивые, совсем не похожие на глаза подростка.

— Я хочу домой.

— Нет, – жёстко ответила я, – нужно лечиться, бороться, не сдаваться.

Злость прорывалась наружу тёмной гадкой жижей. Зачем тогда всё это? Зачем? Зачем Израиль? Бессонные ночи, вечная тошнота, эти безумные деньги? Ненужные японские проекты? Зачем Димкина смерть и Данька в Беларуси? Мишка в Новгороде? Этот проклятый рак разъедает не только его, он сжирает живьём нас всех.

— Ма-ма! – Егор швырнул стакан, пластик пружинно отскочил от пола, не разбившись, крышка отлетела и треснула, вода разлилась.

— Прекрати, – рявкнула я, – перестань сейчас же! Ты думаешь, что если у тебя остеосаркома, то всё можно?

Я впервые кричала на него больного.

— Можно!

— Нет, не «можно», – передразнила я, – не одному тебе плохо. НЕ ОДНОМУ ТЕБЕ, ЕГОР!

Он ехидно хмыкнул:

— Ага, давай ещё в этом посоревнуемся. Посмотри на меня, мам, просто пос-мот-ри! Я уже даже не ходячее чудовище! Я не поправлюсь. Пора это признать. Я хочу паллиатив и домой. Хоть как-то пожить то время, что осталось. Порисовать, что-нибудь сделать. Не чувствовать себя таким немощным и слабым.

Я сцепила пальцы в замок, держа себя изо всех сил! Мне хотелось орать, что именно из-за него Данька стал заикаться так, что почти перестал говорить в не слишком далёком, но каком-то недосягаемом Минске, что Мишка живёт у бабушки, что я круглосуточно тут, ем и сплю в больничной палате, что насквозь пропахла лекарствами и его рвотой. И единственное, что меня хоть как-то держит на плаву – это призрачная надежда на то, что всё не зря. Что он когда-то поправится. Ещё немного, ещё чуть-чуть, и станет лучше. И поэтому он должен выздороветь, постараться и выздороветь!