Книга Помоги мне умереть, страница 174 – Наталия Лирон

— Ничего, – я киваю, – со мной он тоже в основном переписывается, лекарства работают, справимся как-нибудь.

После того как я сообщила Дане, что у брата рецидив, он сразу стал заикаться в разы сильнее, и учёба резко ухудшилась – он просто не мог сосредоточиться, будто бы и не было года психотерапии. Порекомендовали сходить к психиатру и назначить медикаментозное лечение. Сходили, назначили. И теперь Данька плотно сидел на антидепрессантах. Но и это не особо помогло, как только Егору ампутировали ногу, заикание дошло до того, что он почти перестал говорить. Лекарства поменяли, и вроде наметилось улучшение.

Всё это совпало с экзаменами, которые он худо-бедно сдал и подал документы в Минский медицинский институт.

Я уговаривала его возвращаться в Петербург, но он отказался наотрез, сказав, что тут у него уже друзья, приятели и вся жизнь. И остаться он хочет в уютной Беларуси с вкусной едой и красивыми девушками.

Он не знал, что я звонила загадочному Геннадию, на всякий случай – чтобы его просто подстраховали по возможности.

«Не переживайте, он поступит», – коротко ответил «бывший коллега Дмитрия». И я ему поверила.

Данька перестал отвечать на видеозвонки, сначала под разными предлогами, то камера сломалась, то ещё что-нибудь, а когда я спросила напрямую, он нехотя ответил, что помимо заикания появился тик – он стал дёргать подбородком, шеей и иногда непроизвольно резко открывать рот.

«М-м-мам, я ч-ч-ч-у-в-вствввую себя д-д-дебилом, – выговорил он тогда мне в трубку, – и г-г-г-г-оворить н-н-н-н м-м-могу, буду п-п-п-пи-с-с-ать».

Он не говорил и не показывался, но исправно писал – лекарства, терапия уже с другим терапевтом и отдельно – занятия речью.

«Врач сказал, что это результат повторной травматизации».

Я и не сомневалась.

«Детёныш, один раз стало лучше, значит, и второй раз так будет».

И вот, кажется, Даниле стало лучше, во всяком случае, речь немного прояснилась, но теперь стало хуже Егору. И мы из дома перебрались в хоспис, который присоветовал доктор Овербах.

С доктором Снегирь мы общаться перестали. Совсем.

— Он надолго? – спрашивает Егор, провожая взглядом телефон.

Я неопределённо развожу руками – что сказать? Что старший брат приедет дожидаться смерти младшего?

— Понятно, – Егор растягивает губы в улыбке, – в общем, останется до похорон, да?

— Да, – я откладываю крючок и нитки, – да, мой хороший.

Мы пообещали не врать друг другу. Но ежедневно нарушаем это обещание.

— Мам, ты же помнишь, мне не нужно какого-то специального прощания, отпеваний и речей.

— Помню, – мы с ним это уже обговаривали, – крематорий, и прах развеять у моря. Кстати, Егор, а почему у моря-то? Вроде ты никогда его особо не любил.

Он чешет лысину:

— Звучит красиво, а я не знаю, что ещё придумать. На самом деле можете хоть в помойку выбросить, мне будет уже всё равно. Мне и сейчас всё равно.

— Ладно тебе, – я улыбаюсь, – море так море. Помойка – это слишком. Как ты?

Я вижу, как по его лицу бежит судорога боли.

Он нажимает на дозатор, и в вену по тонкой трубке катетера льётся очередная порция морфина.

— Сейчас будет лучше. – Он нажимает ещё раз и ещё, но ничего не происходит – аппарат настроен так, что за раз можно получить только одну дозу. – Всё равно больно. Всё время больно. С лекарством меньше, но после морфина я сонный и тупой. А без морфина я не могу думать ни о чём другом – только бы это быстрее закончилось. – Он играет с дозатором, выстукивая причудливый ритм по кнопке, но внезапно останавливается и переводит на меня взгляд. – Будет только хуже, мам. Я не смогу долго.