Книга Кровный омут, страница 27 – Наталия Лирон

Из морга отец привез результаты судмедэкспертизы, в которых сухим медицинским языком было написано, что смерть Евгения Решетникова наступила в результате утопления в пресной воде.

Я смотрела на бумажку, и строчки расплывались перед глазами – кто это? Жека? Наш веселый Женек с ямочками на щеках, торчащими ключицами и внимательным взглядом серьезных серо-голубых глаз? Вот этот непонятный Евгений Решетников, утонувший в пресной воде, – это и есть мой брат?

Пару раз, забываясь, я оборачивалась, чтобы его позвать к ужину, о чем-то спросить или сказать, и встречала пустоту, которая смотрела на меня с серой безжалостной тоской.

Будничный день позднего августа с утра был хмурым, хоть дождь и обещали только к вечеру.

В доме толпились люди, что-то спрашивая, что-то говоря.

С вечера я нашла темно-синюю плиссированную юбку и черную водолазку, в которой мне сейчас было невыносимо жарко. Еще утром, глянув в зеркало, которое потом затянули белой простыней, я подумала, что эта взрослая чужая женщина, чье отражение я увидела в стекле, – точно не я, а кто-то другой.

Зато Тоня неожиданно похорошела в черном – ее кудри торчали в разные стороны и были вызывающе рыжими. Она стянула их резинкой, и яркость немного убавилась, но все равно ее нельзя было не заметить.

Гроб был простой: деревянный, лакированный, со светло-голубой атласной обивкой внутри.

Внутри гроба лежал парень, отдаленно похожий на брата, с абсолютно белой кожей и синеватыми губами. Его я узнала по короткому шрамику на подбородке, такому же, как у мамы, только с другой стороны, – в детском саду девчонка столкнула его с качелей, и те отлетели Женьке в лицо. А мама треснулась, когда еще маленькой перелезала через забор.

Одетый в почти новый строгий костюм, который он терпеть не мог, брат стал серьезным и взрослым в гробу.

Люди входили, выходили, что-то говорили. Цветы, цветы, цветы… все в черном, с бледными хмурыми лицами. Отец в галстуке и в брюках, мама в гипюровом черном платке, старая и седая. Она истошно кричала, когда опускали гроб, и я едва сдерживалась, чтобы не закрыть уши ладонями и не завизжать.

Пришли папины коллеги по лаборатории с конвертом – кто-то остался, кто-то пожал руку и ушел. Были мамины коллеги из универа. Приехали родственники, с которыми мне общаться совершенно не хотелось.

Пришел помощник нашего тренера, Валентин, и тоже вручил папе конверт – они собрали с родителями спортсменов. Потом подошел ко мне:

— Сонь, тут Петрович просил передать. – Он потер нос, видимо, стесняясь и не зная, что говорить. – Ты это… держись. Ну и рапиру не бросай. Вот.

— Хорошо, Валь, – спокойно ответила я. – Только мне не до рапиры пока. А дальше будет видно.

Пять лет назад

— Вот те раз! – Мужской голос вторгается в мой уютный холод. Близко. Грубо.

Что?!

— Эй! – чужое ненужное прикосновение к плечу. – Эй! – некто дергает сильнее. – Ты живая, аль как?

Я стискиваю зубы и открываю глаза:

— Живая. Чего вы кричите?

— Тако не хватало мне тут окочурившейся монашки!

— Монахини, – поправляю я.

— Ну да все один хрен, – машет он рукой. Невысокий усатый дед с косо нахлобученной шапкой-ушанкой. – Пошли на станцию, а то околеешь тут. Может, дух у тебя и святой, а тело-то живое, бабье, мерзнет, как все. Да и одежка на тебе не по сезону.