Книга Кровный омут, страница 29 – Наталия Лирон

— Нет! – кричала я, заслоняя Тоню.

Но, кажется, ей не было страшно. Сестра резко отодвинула меня так, что я едва удержалась на ногах, а затем дернулась и толкнула отца в стену.

— Даже не думай! Не думай, тварь, слышишь? – Слова вылетали через ее сомкнутые зубы змеиным шипением. – Я зна-а-аю, я все знаю. Суть пустоты познается в холодном разуме, да?

Я опешила, не понимая, о чем она говорит.

У отца расширились глаза, и он мгновенно отступил.

— Это ты убил его, ты – так и знай. Из-за тебя его не стало. И никакой ты мне не отец!

— Я… я… – Его лицо внезапно побледнело.

— Пап! – Мне показалось, что он вот-вот упадет в обморок. Я обернулась к сестре. – Что? Что ты говоришь такое?

— Не-на-вижу те-бя, – сказала она четко и по слогам, – и поверь, лучше тебе меня не держать.

— Нет… – Губы отца медленно шевелились, он смотрел на сестру совершенно потерянно. – Он не мог меня предать… не мог. Не верю.

Тоня брезгливо скривила губы:

— И это все, что тебя волнует? Серьезно?

— Слушайте, хватит! – теперь уже рассердилась я. – Можете объяснить, что тут вообще происходит? Вы о чем говорите? Кто кого предал? И в чем?

— Успокойся, – перевела Тоня взгляд на меня, – это все ерунда, полная ерунда. И сейчас уже ничего не имеет смысла. Жеки нет. Больше нет. И не будет уже никогда. Какая теперь разница?

— Я все равно ничего не понимаю и хочу понять.

— А, – она махнула рукой. – Так что, поедешь со мной в Новосиб?

— Нет, – я покачала головой, – мне нужно остаться тут, в Лесгафта.

Папа молчал, будто бы совершенно выпав из разговора. Он как-то ссутулился и съежился, прижавшись ближе к холодной летней батарее, отстраняясь от меня и Тони. Залпом выпил остатки водки, налил новую рюмку, чуть подрагивающей рукой переливая через край, и тут же выпил и ее. На столе остались растекающиеся кляксы.

— Ты всерьез думаешь, что вернешься к фехтованию? – хмыкнула Тоня, поглядывая на отца с отвращением. – И потом будешь вариться в общем котле с этими?

— Слушай, перестань, – мне стало жаль родителей, – они тоже потеряли сына, своего родного человека, а не только ты. Нельзя так!

— Еще как «льзя», сестричка, – она стиснула зубы, – еще как. Ладно, это дело твое. Каждый волен уродовать свою жизнь по собственному усмотрению.

В коридоре послышалось шарканье шагов – мама вышла из комнаты, дошла до кухни, увидела нас. Глаза у нее были мутноватые – осоловелые от постоянных успокоительных.

— Максим, – она чуть толкнула отца в плечо, – что ты с утра-то уже? Не рановато будет?

— Да пошли вы все на хрен! – Папа вскочил, с грохотом отодвигая посуду. – Дуры-бабы! Дуры, как есть!

— Ой! – Мама шагнула назад, не ожидая такой реакции.

Он схватил со стола бутылку, в пару широких шагов дошел до коридора, быстро надел старые сандалии и, уже открыв дверь, гаркнул на нас:

— Треклятые дуры! Все! Из-за вас все зло в этом мире! Из-за вас!

Он хлопнул дверью так, что старый косяк надсадно всхлипнул, а из угла посыпалась штукатурка.

Мама поморгала плаксивыми глазами, переводя взгляд с меня на Тоню и обратно:

— Что? Что опять? Что случилось?

Тоня оглядела ее с ног до головы – постаревшую, худую, в нестираной ночной сорочке:

— Иди ложись спать. Я тебе таблетки дам.

— Все нормально, мам, – я взяла ее за руку и посмотрела на сестру. – Да погоди ты! Может, позавтракаешь? Давай я тебе хоть бутерброд сделаю.