Книга Кровный омут, страница 170 – Наталия Лирон

Я помню, что смотрела на Тонины волосы и страшно завидовала ей, отчаянно хотела быть, как она – казалось, что из-за своей похожести Тоня с Жекой были друг к другу ближе, а я была, как папа – с тонкими, прямыми, как палки, русыми волосами. Порой я думала: раз уж не родилась такой красавицей, как мама и Тоня, то почему не родилась, как брат, – мальчиком, ему красивым быть не обязательно.

Но почему… почему брат так любил Тоню, если мы с ним были так похожи внешне? Часто я задавала себе этот вопрос и, конечно, не находила на него ответа. Я думала об этом и за тем праздничным новогодним столом, за которым сидели дети и взрослые, смеялись и разливали шампанское. Мне было восемь, Тоньке почти десять, а Жеке шесть с половиной. И на меня не смотрел никто. Совсем. Ни с обожанием, ни без. Я была просто одной из детей. Помню, тогда мне стало ужасно обидно, и я сказала маме, что у меня болит живот, – видимо, инстинктивно желая посмотреть, что же все будут делать.

А ничего – меня напоили углем и отправили спать в тогда еще общую детскую, не разделенную шкафом на две части. Я лежала и тихо плакала, стараясь не уснуть и не пропустить бой курантов. Но я уснула и пропустила. Никто тогда этого не заметил и не пришел проведать. Утром мне выдали подарки «от Деда Мороза». Я улыбалась и говорила спасибо, но меня совершенно не радовал дурацкий розовый плюшевый пес – нелепый и ненужный.

Отвернувшись к окну в полупустой электричке, я прислонилась лбом к стеклу и ощутила каждой клеточкой своего тела невероятную усталость. Она медленно лилась горячим чугуном внутрь, делая ум и тело неповоротливыми, чужими. Воспоминания, словно кубики, громоздились друг на друге, собирались в шаткие башенки, которые рушились и возводились вновь. Сколько… всего. Сейчас, после слов мамы, все становилось более прозрачным и понятным – трусость отца и покорность брата, Тонины попытки сопротивляться и моя собственная отстраненность.

Ужас был таким сильным, что мне сложно было свыкнуться с ним. Я закрыла глаза – хотелось все отменить, вычеркнуть, стереть ластиком, но это было невозможно. Даже после признания это казалось чем-то совершенно диким и невероятным – пожертвовать своим родным сыном… Так легко отдать его ради чего? Спасения? Неужели это может быть правдой?

Господи, я больше не могу, слышишь? Я просто больше не могу. Пожалуйста… помоги мне. Я знаю, ты не отворачиваешься от нас, только мы можем от тебя отвернуться, но прошу тебя, Господь, Пастырь мой, Милосердный Отче… Сейчас… Прошу тебя. Ты мне так нужен сейчас!

Чем непреодолимее и глубже одиночество, тем явственнее чувствуешь присутствие Бога в душе.

С вокзала ноги сами понесли меня на Васильевский остров, на то место, где мне когда-то помогли, уберегли от неминуемой гибели. И сейчас мне очень нужно было снова причаститься светом, слишком много внутри было темной копоти и пустоты.

В храме было намолено и малолюдно. Сердце гулко ухнуло в реберной клети. Я так хочу увидеть его, но так боюсь посмотреть ему в глаза…

Аналой^[10] и свечник перед ним. Бабульки с укутанными в платки лицами своими узловатыми пальцами вырывают из гнезд доеденные пламенем восковые огарки.

— Добрый день, – подхожу к одной, чуть приклоняя голову, – подскажите, пожалуйста, а отец Александр здесь сейчас? Не знаете?