Книга Кровный омут, страница 169 – Наталия Лирон

Я встала – хотелось не просто уйти, а сбежать. И никогда не возвращаться.

— Ты Женька́-то когда приведешь? – Она посмотрела на меня снизу вверх. – А то в груди-то у меня тяжко. Грызет вот тут, грызет… – Она потыкала себя пальцем. – А он придет, я его к себе прижму, голову евонную на коленки положу, по волосикам шелковым поглажу, и легче мне. Легче…

Меня передернуло – она гладила моего сына по голове, когда его приводила Тоня, только для того, чтобы ее «совесть не грызла»?! Боже…

— Приводи… хоть завтра приводи, – ее голос стал слезливым, умоляющим, – а то что я тут одна, все время одна… А вы не ходите совсем. Не ходите…

Зачем Тоня приводила его к ней? Перед глазами пронеслись кадры, как мой мальчик сидит рядом с этой полоумной старухой, его голова у нее на коленях…

— Г-господи. – Я дернулась к двери, боясь, что меня вырвет. Я смотрела на нее, как на нелепое неуклюжее насекомое, отказываясь верить в то, что это и в самом деле моя мама.

Как я этого всего не видела? Не замечала? КАК?

Стоя возле двери, я смотрела на эту женщину, перепачканную кремом от пирожных, на ее мутновато-безумные глаза, дряблую кожу, и невозможный ужас пробирал меня до костей.

Это она. Вот кто центр этой трагичной сумасшедшей головоломки. Из-за нее. Все из-за нее. Мой брат, смешной, тонкий и юный, только-только начинавший жить в свои неполные восемнадцать, стал игрушкой в ее руках, хоть и поневоле. Она просто была сумасшедшей сектанткой. А отец разделял ее безумие. Она хотела подарить ему спасение и любовь. Ценой его же жизни… Как это могло быть? Со мной, с нами?

А Тоня? Она была психопаткой всю жизнь? Или стала такой благодаря им? А я? Может, я тоже сумасшедшая, просто этого не осознаю?

Мама смотрела на меня, теребя край кофты:

— Так чё, когда Женька́-то приведешь?

Подбородок ее слегка трясся.

Ненависть снова всколыхнулась во мне черной удушливой волной и, казалось, вот-вот выплеснется из глаз и затопит к чертям собачьим всю эту богадельню.

Усилием воли я не давала себе вцепиться ей в волосы и треснуть башкой об стену.

— Так чё? – Лицо изменилось, она чуть ухмыльнулась.

— Ничё, – холодно ответила я, глядя на нее немигающим взглядом. – Никогда. Я не Тоня. Я – Соня. А Тоня умерла – сгорела заживо. И Жека, твой сын, утонул. И муж твой давно в могиле – спился. Живи с этим. Хоть сколько-то, пока будешь помнить, – живи с этим. А своего сына, Кирилла, я к тебе не приведу. И не рассчитывай. И сама больше не приду. Никогда.

— К-к-к-ак… – Она трясла головой. – Ты чё? Чё говоришь-то такое?

Я оглядела ее с ног до головы, стараясь не запоминать ее облик, но знала, что буду помнить его до могилы.

— Гори ты в аду, уродка! – как же легко мне было это сказать. – Гори в аду, сумасшедшая тварь!

Я вышла в коридор и плотно закрыла за собой дверь, едва слыша по ту сторону глухие рыдания. Мне было все равно, хотелось убраться отсюда побыстрее, прийти домой и отмыться до скрипа кипятком.

Картинки моего детства навязчиво мельтешили внутри головы, когда я ехала домой. Какие-то, как мне казалось, счастливые моменты, когда мы все вместе сидели на праздничным новогодним столом, мама была одета в бледно-салатовое платье с атласными полосками, которое так ей шло! Мне тогда было восемь лет, я смотрела, как мамины рыжие яркие кудри рассыпались по ее плечам, а Тонькины, такие же яркие, были затянуты в две толстенных косы. Я смотрела на них раскрыв рот и думала, что они самые красивые на свете, толкала маленького брата локотком и говорила: «Смотри, смотри!» Мне так отчаянно хотелось быть, как они – красивой и рыжей. Мы смотрели на маму с обожанием – я и отец. Тоня смотрела с обожанием на Жеку, а он на нее. И только сейчас я понимаю, как ей нравилось. Как же ей, гадине, нравилось, что мы так смотрим на нее и ловим каждый ее взгляд, каждое движение, только чтобы она была довольна, только чтобы была милой и веселой. И как она водила плечами и потряхивала рыжими локонами.