Книга МУР 1951, страница 235 – Сим Симович

Перед монументальным восьмиколонным портиком Большого театра, увенчанным медной квадригой Аполлона, выстроилась длинная вереница черных правительственных «ЗИС-110», серых генеральских «побед» и редких длиннобазных посольских лимузинов с флажками на крыльях. Из машин неторопливо выходили важные сановники в каракулевых папахах, дамы в соболиных манто и иностранные дипломаты в строгих фетровых шляпах, с достоинством поднимавшиеся по широким гранитным ступеням навстречу ярко освещенным стеклянным дверям.

Платонов шел среди этого людского водоворота в своем строгом гражданском пальто из серого бобрика, высоко подняв воротник против сухого ветра. В руках сыщик бережно, стараясь не помять и уберечь от стужи под полой тяжелого драпа, держал высокий бумажный конус из плотной серой оберточной бумаги, перевязанный тонким шпагатом.

Внутри свертка таилось настоящее рукотворное чудо посреди столичных сугробов — ветки свежей белой сирени.

Достать их в декабре помог случай: отец Веры, Николай Петрович, посодействовал через старого университетского агронома в оранжереях на Воробьевых горах. Там, в стеклянных тропиках посреди сибирских холодов, ботаники ставили зимние опыты по искусственной выгонке кустарников к первомайским праздникам. Когда Платонов приоткрыл краешек бумаги, в лицо ударил такой густой, щемящий аромат весенней грозы, нагретой солнцем листвы и белых лепестков, что у стоявшего у входа билетера дрогнули седые брови.

Внутри театра царила ослепительная, почти сказочная роскошь.

Огромный зрительный зал на две тысячи мест мерцал золотом ярусов, глубоким малиновым бархатом лож и чистым серебряным сиянием хрусталя колоссальной люстры, плавно набиравшей накал под расписным плафоном. В воздухе стояла та непередаваемая театральная атмосфера, где запах дорогой французской пудры и нафталина смешивался с ароматом свежего типографского клея от шелковых программок, полированного дерева и смолы, которой балерины натирали подошвы атласных туфель перед выходом на подмостки.

Место Платонова оказалось в четвертом ряду партера — билет с красной тисненой печатью дирекции передали накануне из театрального комитета в благодарность «за спасение чести советского искусства».

Вокруг шумели разговоры: партийные функционеры переговаривались о сталинских премиях, седые профессора Московской консерватории спорили о трактовке адажио, а молодые летчики-испытатели в парадных кителях с золотыми погонами застенчиво поправляли галстуки, оглядывая сияющие ложи бенуара.

Оркестр в яме закончил сухую перекличку скрипок и фаготов. Свет под потолком стал медленно, плавно угасать, бархатное золото зала растворилось в благоговейном полумраке, и над замершим залом раздались первые, щемящие и тревожные звуки гобоя, выводящего бессмертную лебединую тему Чайковского.

Тяжелый парчовый занавес с вытканными советскими гербами поплыл в стороны, открывая зачарованную гладь ночного озера под холодными декоративными лучами лунного света.

Когда на сцену легко, словно сорванный ветром серебряный лист, выпорхнула Майя Лаврова, зал сдержанно ахнул.

Платонов подался вперед, вцепившись пальцами в полированные подлокотники бархатного кресла. Сердце старлея пропустило глухой, тяжелый удар.

В этой невесомой, ослепительно прекрасной королеве лебедей не осталось ни следа от той измученной, полуживой девочки, которую он на руках выносил из кафельного подвала в Снегирях. Белая пачка дрожала мелкой серебряной росой, шелковые ленты пуантов туго оплетали тонкие щиколотки, а на бледном, сосредоточенном лице с точеным греческим профилем сияли огромные, бездонные глаза, в которых жила чистая, неземная трагедия Одетты.