Книга МУР 1951, страница 230 – Сим Симович

— Слава те, Господи… Живые! А на Сретенке-то, на Сретенке что творилось, Алексей Григорьич! Земля гудела, сирены выли, думал — война опять началась!

— Кончилась война, дядя Миша, — Платонов перешагнул порог, придерживая Веру под локоть. — Как там наш раненый?

— Спит сокол, — зашептал старик, запирая дверь на оба оборота. — Час назад жар спал, попил брусничного взвару, что Паша наварила, да и затих. Дышит ровно, как дитя малое.

В комнате стояло густое, ласковое тепло. Старая голландка, протопленная березовыми чурками, гудела ровным баском, бросая через открытую дверцу топки теплые янтарные отсветы на дощатый крашеный пол. В воздухе пахло сушеной малиной, камфарой, топленым молоком и свежеиспеченным ржаным хлебом, каравай которого лежал на круглом столе под чистым вафельным рушником.

На широкой железной койке, укутанный до самого подбородка солдатским одеялом поверх чистой простыни, лежал капитан Громов. Лицо разведчика, еще утром серое и измученное пытками, заметно порозовело; тяжелые синяки под глазом затянулись желтизной, а дыхание было глубоким, спокойным.

Услышав скрип половиц, Грач приоткрыл здоровый глаз, скосил его на вошедших и чуть заметно осклабился потрескавшимися губами:

— Явились, соколы ясные… А я уж думал, без меня все ордена на Петровке растащат. Ну, хвастай, старлей. Взяли волка?

— Взяли, Костя, — Платонов опустился на табурет у изголовья, сбрасывая тяжелое пальто на спинку стула. — В Лефортово уехал Сабир. Лично наручники ему на лапы приладил.

Громов шумно, с наслаждением выдохнул, зажмурившись:

— Вот и ладно… Вот и славно, черт его дери. За Чижа, пацаненка безвинного, должок закрыли. А то у меня прямо в печенках свербило, пока в этой проклятой котельной к трубе привязанный висел.

Вера подошла к кровати, сняла каракулевый берет, аккуратно оправила воротник кителя и опустилась на колени рядом с постелью. Ее тонкие пальцы привычным, профессиональным движением коснулись лба разведчика, проверяя температуру, затем осторожно отогнули край простыни:

— Бинты чистые, сукровицы нет. Жар почти ушел. Завтра утром еще две ампулы пенициллина вколем, и к концу недели, капитан, будете как новенький. Только лежать смирно, никаких папирос и никаких ресторанов. Лично проконтролирую.

Костя покосился на строгую следовательницу с плутовской, задорной ухмылкой, в которой снова проглянул прежний, неугомонный армейский разведчик:

— Слушаюсь, товарищ юрист третьего класса! Под таким прокурорским надзором я хоть до китайской границы пешком дойду. Верочка, золото ты наше… Если б не ты с твоими заморскими склянками — кормить бы мне червей под Сетунью. Век не забуду.

В дверь негромко постучали, и в комнату, толкая створку бедром, боком протиснулась тетя Паша.

В руках пожилая соседка несла огромный медный поднос, на котором исходил паром пузатый фаянсовый чайник в ярких синих цветах, стояли граненые стаканы в тяжелых мельхиоровых подстаканниках с гербами и вазочка с густым, прозрачным земляничным вареньем.

— Ну-ка, расступись, воинство! — заворчала женщина, хозяйски сдвигая на край стола оперативную карту и коробочку с патронами. — Развели тут лазарет прифронтовой, натоптали сапожищами! Алешенька, садись к столу живо. Вера Николаевна, деточка, брось ты эти бинты, глянь на себя в зеркало — краше в гроб кладут, одна тень от барышни осталась! Вот, пейте чаек горячий, на травах заварен, с липовым цветом. А я картошечки с грибами чугунок принесла, в печи томилась с полудня.