Книга Истинная для дикарей, страница 5 – Шарлотта Эйзинбург

— Нам нужно перебить твой запах, — прошептал Каэл, глядя прямо мне в губы. — Моим.

Мои лёгкие забыли, как работать. Я хотела сказать ему, что это антинаучный бред, что человеческий запах невозможно так просто скрыть, но не успела.

Каэл наклонился и накрыл мой рот своим.

Это не было похоже на человеческий поцелуй. В нём не было ни нежности, ни предварительных ласк — это было абсолютное, бескомпромиссное присвоение. Его губы были горячими и требовательными. Он сразу же углубил поцелуй, властно вторгаясь языком, сминая мои губы так, словно я уже принадлежала ему. Вкус у него оказался терпким, пьянящим, отдающим кровью.

Я попыталась упереться руками в его литую грудь, чтобы оттолкнуть, но мои пальцы лишь беспомощно скомкали кожаные ремни на его торсе. Колени окончательно подогнулись, и если бы он не удерживал меня за затылок, вжимая в себя, я бы просто сползла на пол.

Моё тело предавало меня с каждой секундой. От его напора внутри всё плавилось, тяжёлые удары его сердца отдавались прямо в моей груди через натянутую ткань туники. Он целовал меня так жадно, так глубоко, что я застонала прямо в его рот, отвечая на давление, сплетаясь с его языком, теряя остатки контроля. Токсин? Феромоны? Мне было уже плевать. Я тонула в этом жаре.

Где-то на периферии угасающего сознания я услышала сдавленный, полный мучительной ревности рык остальных двоих мужчин. Но Каэл только сильнее прижал меня к себе, рывком отрывая мои бёдра от пола и заставляя обхватить его за талию ногами, чтобы каждая клеточка моего тела пропиталась его доминирующим запахом.

Поцелуй Каэла выжигал кислород в лёгких. Моя эндокринная система взорвалась: в кровь хлынул такой коктейль из адреналина, дофамина и окситоцина, что остатки научного скептицизма просто смыло этой волной. Я растворялась в его давящей, абсолютной власти.

Его язык сплетался с моим, диктуя ритм, подчиняя. Я судорожно вцепилась пальцами в его широкие плечи, чувствуя под ладонями каждую литую мышцу, каждый напряженный сухожильный узел. Когда он наконец с неохотой разорвал поцелуй, чтобы мы могли сделать вдох, между нашими губами протянулась тонкая, влажная нить.

— Твоя кровь поёт, — хрипло выдохнул Каэл прямо мне в губы. Его глаза теперь были абсолютно чёрными безднами, в которых плескался первобытный голод.

Он опустил меня на крышку старого дубового сундука, но не отстранился, оставаясь стоять между моих раздвинутых коленей. Его горячие, мозолистые ладони скользнули по моим бёдрам вверх, сминая грубую ткань туники.

— Эта тряпка сводит меня с ума. Я не чувствую твоего тепла, — прорычал он.

Даже не дожидаясь моего ответа, Каэл подцепил подол туники и одним плавным, но непререкаемым движением стянул её через мою голову, отшвырнув в сторону. Я снова осталась в одном спортивном топе.

В полумраке подвала, освещенного лишь мерцанием факела в коридоре, моя кожа казалась неестественно бледной на фоне его смуглого, татуированного тела. Каэл опустил взгляд на мою грудь. Его ноздри хищно раздулись, вбирая мой запах, который теперь смешался с его собственным, мускусным и пряным.

Его пальцы, неожиданно бережно для такого гиганта, легли на бретельки моего топа.

— Какая странная, тугая броня, — пробормотал он, поддевая эластичную ткань когтем. — Но она прячет то, что должно принадлежать нам.