Книга Хулиганка для нага, страница 61 – Алиша Михайлова

— Свиток высоко, — цежу я сквозь зубы. — Я не достаю.— Я вижу.Сайхан не двигается, просто стоит и смотрит, как я мечусь между гордостью и желанием добраться до этого чёртового свитка.

— И ты будешь просто стоять и смотреть?

— А что ты предлагаешь?Я открываю рот. Закрываю. Он издевается. Он просто издевается, гад ползучий. И что самое бесячее, у него это так красиво получается, что я готова аплодировать. Если бы не была так занята, пытаясь не лопнуть от злости и смущения одновременно.

— Ладно, — выдыхаю я. — Сайхан, будь добр, помоги мне, пожалуйста, достать тот свиток.

— Другое дело.Он скользит ближе. Поднимает руку, но даже в полном росте не дотягивается, свиток слишком высоко. Тогда опускает руку и поворачивается ко мне.— Не бойся, — говорит он и хвост обвивает мою талию.Мягко. Почти невесомо. Сначала просто касание, прохладная гладкая чешуя прижимается к ткани платья, потом он затягивает петлю, фиксирует, берёт в плен, и тянет вверх. Земля уходит из-под ног. Я взлетаю.Хвост держит надёжно, как самая лучшая страховка, которая у меня когда-либо была. Только страховка обычно холодная и железная, а это живое, тёплое (или прохладное?), и от этого прикосновения по всему телу разбегаются мурашки, волна за волной, от талии вверх к груди, вниз к ногам, которые болтаются в воздухе.Свиток приближается. Уже можно дотянуться рукой. Ещё чуть-чуть... Пальцы смыкаются на прохладной коже футляра. Мой. Я держу его. Билет домой у меня в руках.

— Есть!Прижимаю футляр к самому сердцу, которое, кажется, сейчас выпрыгнет и ускачет по стеллажам. Твёрдый, увесистый, настоящий, не мираж. А потом меня чуть подбрасывает вверх, ещё на полметра, и я замираю. Мы лицом к лицу. Он смотрит прямо на меня в упор.Хвост держит на весу, я чувствую вибрацию мышц под чешуёй. Как он чуть покачивается, убаюкивая, как напрягается, когда он поправляет хватку. Это неправильно, слишком интимное. Между нами больше нет воздуха, только искры, которые сыплются от каждого взгляда.

А внизу пустота. Вокруг стеллажи, уходящие в полумрак, тысячи книг, которые молчат и смотрят. Золотая пыль танцует в лучах света, как в замедленной съёмке. Я сжимаю футляр так, что костяшки белеют. Вторая рука висит вдоль тела, пальцы подрагивают. Я не знаю, куда её деть. Уцепиться за него? За хвост? За его плечи?

Его рука поднимается и касается моего лица. Пальцы скользят по щеке, заправляют за ухо выбившуюся розовую прядь. Задерживаются там, на изгибе шеи, чуть ниже мочки. Кожа горит под его прикосновением, хотя пальцы у него прохладные, или мне снова кажется? Я уже ничего не понимаю. В ушах шумит кровь, перед глазами плывёт, и только его лицо, чёткое, хищное, остаётся в фокусе.— Ты дрожишь, — замечает он.Голос низкий, хрипловатый, прямо у моего уха, хотя губы его не шевелятся. Или шевелятся? Я не вижу, я смотрю в его глаза, и там, в вертикальных зрачках, расширенных так, что радужки почти не видно, я читаю что-то, от чего внутри всё переворачивается и замирает. Это не триумф. Не насмешка. Голод? Нежность? Что-то древнее, что было в мире ещё до того, как люди научились говорить. Что-то, чему я пока боюсь дать имя.

Второй рукой он касается моей руки, которая прижимает футляр к груди. Большим пальцем гладит костяшки. Кожа там натянута, пальцы онемели от хватки, но под его прикосновением чувствительность возвращается. Я перестаю дышать. Совсем. Воздух застыл в лёгких, и я не могу сделать вдох, потому что если вдохну, то вдохну его, а мне нельзя, совершенно нельзя. А вокруг ни звука. Даже пыль перестала кружиться, и книги..., книги затаили дыхание.