Книга Сакура в его ладонях, страница 16 – Ника Летта

Страх отступил, оставив после себя странное, почти родное спокойствие.

* * *

Мидзучи долго постигал человеческую близость.

Вода окружала всё живое: обнимала камни, проникала к корням, несла над дном серебристую рыбу, наполняла сложенные ладони. Но в человеческом мире близость рождалась иначе.

Перед дорогой к храму мать разглаживала складку на кимоно Акико. Бабушка остужала чай дыханием и лишь потом протягивала чашку. Отец однажды замер, занеся ладонь над её головой, словно собирался погладить, однако пальцы коснулись шнурка на вороте. Поправив его, он отвернулся.

Им хватало одного движения, чтобы подарить ей тепло.

Мидзучи владел туманом и дождём, придерживал скользкий камень под её ногой, отводил течение от берега. А прядь, упавшую на лицо спящей под сакурой девушки, мог поднять только ветер. Её усталость оставалась без слов, одиночество — без тихого присутствия рядом.

Поэтому он учился говорить с ней водой.

Когда Акико плакала, люди деликатно отводили глаза. Тогда над садом собирался лёгкий дождь, укрывая её слёзы прозрачной завесой.

По утрам у колодца её пальцы коченели от холода. Мидзучи вспоминал, как бабушка согревала внучке ладони, и вода в ведре становилась теплее.

Часто когда Акико возвращалась домой одна, Мидзучи задерживал взгляд на храмовом служке, зажигающем бумажные фонари у ворот, и делал их отражения в лужах ярче. Пусть дорога хотя бы казалась ей короче.

Этого едва хватало, чтобы унять беспокойство. Зато каждая её улыбка, обращённая к миру, отзывалась под землёй мягким светом, и вода долго хранила его.

Он всё ещё искал своё место рядом с ней. Люди с лёгкостью давали друг другу имена и роли, вплетая близких в повседневность, а Мидзучи оставалось становиться тем, что требовалось Акико в эту минуту: прохладой среди летнего зноя, теплом в ладонях, завесой от чужой жестокости, дождём над её слезами, удачей, похожей на случайность.

Человеческая природа пока оставалась для него тайной, однако потребность стать частью её жизни крепла с каждым днём. В ней уже таилась жадность — тихая, терпеливая, способная однажды потребовать больше, чем право оберегать издалека.

* * *

К пятнадцати годам я уже знала: некоторые тайны лучше оставлять при себе. Взрослые порой принимали невозможное с пугающей готовностью, а затем в доме появлялся храмовый служка, у порога хрустела соль, за бумажными перегородками шёл тревожный шёпот. В их взглядах дочь постепенно превращалась в трещину, расколовшую привычный мир.

Я хранила молчание даже тогда, когда вода отзывалась на моё настроение, а туман расступался передо мной узкой светлой тропой. Порой отражение в канале запаздывало на полвздоха, словно принадлежало существу, которое лишь притворялось мной.

Со временем возникло ещё одно ощущение — чужое присутствие. Взгляд сопровождал меня тихо, почти бережно, совсем иначе, чем любопытство юношей у рынка. Казалось, кто-то стоял на другом берегу моей жизни и терпеливо ждал, когда я сама поверну голову.

После утренних занятий письмом я всё чаще уходила к старому каналу за храмом.

Мама была уверена, что я остаюсь с бабушкой перебирать ткань. Бабушка принимала эту версию с едва заметной улыбкой. Ей давно была известна правда. Старость учит беречь слова до тех пор, пока они действительно не понадобятся.