Книга Сакура в его ладонях, страница 14 – Ника Летта

При их появлении я отводила глаза. Рядом с человеком, уверенным в своей правоте, чужая воля легко заслоняет твою собственную.

Дорога к старому храму нравилась мне больше остальных. Она тянулась вдоль узкого канала, чья гладь даже в полдень сохраняла сумрачный оттенок. Взрослые велели держаться подальше: камни у берега покрывал скользкий налёт, глубина скрывалась под ровной поверхностью, а в тревожные годы течение уносило куда более тяжёлые вещи, чем опавшие листья.

Странную девушку я впервые встретила возле храма в начале лета.

Мне тогда было около семи. Я несла воду для бабушкиных ирисов и успела расплескать едва ли не половину. Тяжёлое ведро оттягивало руку, тонкая дужка впивалась в пальцы. Я уже хотела передохнуть, когда за спиной раздался голос:

— Будешь держать его так — донесёшь пустым.

На каменной ограде сидела девушка, поразительно красивая для нашей улицы. Здесь женщины ходили с прямыми спинами, говорили приглушённо и прятали усталость за безупречными движениями. Её чёрные волосы струились по плечам, напоминая ночную гладь, а простое кимоно облегало фигуру с такой естественной точностью, словно ткань была создана специально для неё.

В её улыбке чувствовалась спокойная уверенность человека, привыкшего получать желаемое.

— Кто вы? — спросила я.

— Прохожая.

— Прохожие не сидят на храмовых стенах.

— Умные прохожие сидят там, откуда всё лучше видно.

Я нахмурилась. Девушка рассмеялась и спрыгнула вниз так легко, будто земля сама поднялась ей навстречу.

— Дай сюда.

Она взяла ведро, и аккуратно поправила мою руку на ручке.

— Не тяни силой. Пусть вес идёт вниз, а ты иди рядом с ним.

Я попробовала, ведро действительно стало легче.

— Видишь? — сказала она. — Люди всё время тащат то, что нужно просто вести рядом.

Я ничего не поняла, но кивнула. В семь лет часто киваешь, чтобы взрослые не объясняли ещё больше.

— Как тебя зовут? — спросила девушка.

— Акико.

Её улыбка изменилась, совсем немного. Так, будто она услышала что-то известное лишь ей.

— Конечно, — сказала она.

— Что значит «конечно»?

— Ничего. Просто оно тебе подходит.

Я уже открыла рот, чтобы спросить, откуда ей это известно, но из-за храма донёсся голос бабушки. Я обернулась, а когда снова взглянула на камень, девушка исчезла. На нагретой солнцем плите осталась маленькая лепёшка с красной фасолью.

Я отнесла её к каналу и положила у самой воды. Этот жест казался единственно верным.

К утру угощение пропало.

Через несколько дней сын оружейника швырнул в меня камешек и крикнул, что я странная. Камень рухнул в пыль у моих ног, тяжёлый и мокрый, словно только что поднялся со дна реки. Мальчик побледнел. Холод пробежал и по моей спине.

Тогда я впервые поняла: вода умела не только отвечать. Она умела гневаться.

С того лета её голос звучал всё чаще. Мои слёзы призывали тихий дождь, заметный лишь мне. От вспышки злости чай в чашке покрывался дрожащими кругами. Стоило задержать взгляд на канале, и по течению скользил лепесток сакуры, хотя время цветения давно прошло.

Я никому не рассказывала. Взрослые не любили странности. Они и обычную жизнь выносили с трудом.

Мама всё чаще засиживалась за шитьём до глубокой ночи. Под её пальцами старые кимоно обретали новую форму, словно ткань легче людей приспосабливалась к переменам. Бабушка подолгу перебирала письма из Эдо, задерживала взгляд на знакомых строках и прятала листы прежде, чем я успевала приблизиться. Порой к нам приходили женщины в тёмных кимоно. За чашками чая они обсуждали подорожавший рис, дорогу на Киото и сыновей, которым вскоре предстояло выбрать сторону.