Книга Истинная вина жестокого ректора-Дракона, страница 35 – Властелина Богатова

Я падаю прямо на пол, сбивая лекарства со стола, успев схватиться за край, но ударяюсь коленом, почти теряя сознание, сердце панически колотиться.

И снова вспышка невыносимая боль в груди до слёз, расползается огненным цветком.

— Исчезни, — шиплю сквозь стиснутые зубы, и снова боль только уже от собственных ногтей что впились в кожу и оставляют краснеющие борозды. Зажмуриваюсь, до белых вспышек перед глазами.

Рэммел Морстейн

Снимаю с плеч плащ резким движением. Алекс принимает его молча и аккуратно вешает, как будто чувствует, что сегодня лучше не шутить.

— Я думал, что мы там ещё на месяц останемся, — беру толстую папку, распухшую от приказов, и кладу на стол с глухим стуком, будто сбрасываю не бумагу — ответственность.

На самом деле я рассчитывал на несколько дней. Максимум. Но не целую неделю.

Это не вписывалось ни в один из моих расчётов.

Это нервировало. Я давно не оставлял Академию так надолго. И меня раздражало не само отсутствие.

А то, что я начал его замечать.

И всё это время в голове всплывало не происшествие, не отчёты — а одна слишком упрямая, слишком живучая курсантка.

Я чувствую, как внутри поднимается раздражение. К себе.

— Да, смотрю, ты соскучился, — ухмыляется Алекс.

Бросаю на него короткий, холодный взгляд.

— Зови дежурного. Мне нужен доклад. Немедленно.

Нутром чую, что меня ждёт тяжёлая работа.

— Вот так с порога и чая не попьёшь? — осторожно усмехается он.

— Не сегодня, — отрезаю.

И я злюсь на себя за то, что понимаю — причина не в бумагах.

И даже не в сроках. А в том, что она осталась здесь без моего присмотра.

— Ладно, я сейчас, — отлучается Алекс.

Я подтягиваю к себе папку. Открываю и перебираю бумаги.

И в этот момент что-то внутри резко сжимается. Ощущение будто осколок впивается в мышцы и колит.

Тупая, внезапная боль под рёбрами становится резче, острее. Грудную клетку сдавливает.

Я замираю.

Так же было тогда. Когда я оказался в женской казарме, в душе.

Когда я увидел её.

Тогда мой мозг отключился, я не давал себе отчёта в том, что делаю, и тщательно стирал из своей памяти этот эпизод.

То, что я сделал, не было в плоскости моего влияния.

Я помню это ощущение — потерю контроля, которой не должно было быть.

Перед глазами вспыхивает образ.

Её кожа — светлая, почти розовая, погружённая в белый пар. Очертания смазывались, как и логическое мышление, я был под влиянием инстинктов.

И это худшее, что могло со мной произойти.

Сжимаю кулаки, но Франческа Дирсти всё ещё перед моими глазами: эти влажные волосы, липнущие к плечам и холмам груди. Чувственные, нежные губы — чуть приоткрытые, горячие и пахнущие чем-то сладким. Тёмные брови на бледном лице, в котором не было ни страха, ни защиты — только уязвимость.

Всё вокруг было размыто.

А она — живая и мягкая.

Не понимаю, что тогда произошло.

— Какого хрена?

Боль в груди усиливается, дыхание на секунду сбивается.

Я резко опускаю взгляд в бумаги, будто могу спрятаться от собственной памяти. От имени, от которого меня должно выворачивать. Слабая, жалкая, не способная, совершенно недисциплинированная приютская отребье — вот кто она. Это должно меня раздражать. Это меня и раздражает.

Но что-то изменилось.

Пальцы с силой сжимают край папки. Злость полосует лёгкие, давит горло.

Почему я вообще о ней думаю?