Книга Истинная вина жестокого ректора-Дракона, страница 37 – Властелина Богатова

Аурелия.

Её железный голос.

Холодная земля подо мной. Нескончаемый ливень.

И ограничительный контур.

А потом боль, раздирающая плоть.

И.

Такого позора я ещё не испытывала.

И тут же вздрагиваю всем телом.

Метка!

Если он увидит — всё, это конец.

Резко приподнимаюсь на кушетке, и впиваюсь пальцами в ворот рубашки, будто могу закрыть её силой.

Рэммел наблюдает молча.

Опасно спокойно.

Лишь его ноздри едва заметно дрожат, и стакан в его руке с глухим стуком опускается на стол.

— Прекрати, — резко говорит он.

Голос низкий, жёсткий. Это был приказ. Я знаю этот его тон.

Почему, ну почему он такой… Жестокий.

— Почему ты ведёшь себя так, словно я представляю для тебя угрозу?

Он делает шаг ближе.

— Дирсти, — произносит медленно, отчеканивая каждую букву, — твоё поведение начинает меня всерьёз раздражать. В чем дело?

Я не шевелюсь. Значит, он ничего не заметил.

— Я…, — голос хрипит, я сжимаю губы и вернув взгляд на стакан хватаю его и пью жадно и долго, горло сушит нещадно.

— Я не просила вас о помощи, — наконец могу говорить.

Потому что помощь от него страшнее наказания.

Потому что за ней всегда идёт цена. О которой я помню, не в силах забыть.

Не понимаю, зачем он пришёл, почему — если так нужно — не послал другого? Почему вообще это всё для него так важно?

Или это такая расправа, медленная и безжалостная.

Я не успеваю отставить стакан, как он возращается и перехватывает моё запястье, забирает стакан и снова ставит его на стол твёрдо.

— Откуда у тебя эти раны? Что произошло на полигоне? Кто это сделал? — задаёт контрольный вопрос

Он не спрашивает. Он проверяет, совру ли я.

Сказать, всё как есть?

И что дальше — он назовёт это ложью?

Или, что хуже, просто не примет во внимание.

Аурелия — его официальная невеста. А я — приютская. Как он сам любит напоминать. Всё что я скажу обернёться против меня. Так было до сего момента.

Я поднимаю взгляд, сжимая пальцы свободной руки в кулак.

— Я… порезалась во время тренировки.

Он даже не моргает.

— Бытовая травма? — интересуется, но челюсти сжимаются. Его взгляд темнеет.

Медленно скользит по моему лицу. Ниже — по шее. По недостающим пуговицам и натянутой ткани рубашки.

От этого взгляда хочется прикрыться.

— Да, — подтверждаю, — пыталась выйти из ограничительной тренировочной решётки.

— Думаешь, я не отличу случайные порезы от следов болевой фиксации?

Я замираю.

Он наклоняется слишком близко, так, что его тень ложится на меня полностью.

— Ты сейчас врёшь, Дирсти, своему офицеру.

— Убери руки, — тянется ко мне свою ладонь.

Замираю и жду, что он схватит меня резко и больно обвинит меня во всём.

Но его рука замирает в воздухе.

Он не прикасается, почему то сдерживается.

Слышу гул ограничительного контура, магия внутри меня бъёться в агонии.

— Дай мне посмотреть, — вдруг просит, осторожно касается моих сжимающих, грязный от следов крови пальцами, воротник.

Сердце замирает, пропускает удар и начинает биться безумного горячо, потому что я слышу в его голосе уже не приказ, а то, что заставляет всё внутри перевернуться.

Он знает? О метке? Или просто хочет увидеть доказательство.

И что тогда, что? Сотрёт её так же в прошлый раз?

— Ты слышишь меня, Дирсти, дай я посмотрю, — повторяет настойчиво.

Его взгляд не злой и не холодный. Ни капли того презрения, что жгло мою душу с той самой минуты как он лишил меня метки истинности.