Книга Истинная вина жестокого ректора-Дракона, страница 109 – Властелина Богатова

Я держу маску равнодушия. Хотя внутри всё рвётся на две части: одна хочет немедленно уйти, вторая — ненавидит себя за то, что всё ещё чувствует его взгляд и ощущаю его внутри себя.

— Теперь могу идти? — спрашиваю сбившимся голосом.

— Нет, — отвечает сухо и коротко.

Я вздёргиваю бровь и делаю выдержанный терпением глубокий вдох.

Он снова приказывает, как и раньше, ничего не поменялось. И это хорошо. Значит, это можно вычеркнуть и забыть. Конечно, сразу не получится, но…

— Подойдите и сядьте в кресло, Франческа, — указывает он на кожаную обивку, называя по имени.

По телу проноситься дрожь, от его тона, от интонации, когда он называет моё имя, это звучит почти интимно.

Ну почему я не могу просто уйти?

Чуть сжимаю пальцы рук, прохожу на указанное место и опускаюсь в кресло. Оно холодное и пахнет женскими духами. Здесь недавно сидела женщина?

Они сухие и холодные. Неприятные. В груди нарастает неприятный ком. Мысль о других женщинах в его окружении неожиданно вызывает крайне неприятное чувство.

Но что ещё хуже, теперь он совсем близко и скрыть своё сбившееся дыхание невозможно.

Даже холодеют пальцы.

Не от страха даже. От невозможности за несколько минут снова стать той, кем я была вчера: курсанткой, нарушительницей, тупицей, кем угодно, только не женщиной, которую он…

Рэммел резко прерывает мою мысль.

— Что вы знаете о своей матери, курсант Лебланд?

Я ждала чего угодно. Приказа. Выговора. Холодного напоминания о том, что случившееся ничего не меняет. Что у него скоро свадьба и он не допустит её срыва.

Но не этого.

Не вопроса, который бил туда, где я сама никогда не была уверена.

Я сглатываю, напрягаю плечи.

— Что?

— Назовите имя женщины, которая вас родила.

— Я ничего не знаю о своей матери, майор.

Сказать это вслух оказывается унизительнее, чем я ожидала. Я стараюсь сохранять дистанцию хотя бы официальным обращением, как это требует устав, я курсант, а он — ректор академии. И то, что между нами произошло, ничего не меняет.

— Отец почти не говорил о ней. В моей жизни был только мой отец и его фамилия… но не для женщины, которая меня родила.

— Что он говорил?

— Что она была простой.

Я сама слышу, как жалко это звучит. Простая женщина, без имени.

Рэммел берёт лист бумаги из папки, что лежит перед ним.

— Это твой анализ крови.

Он кладёт лист передо мной.

— Твоя мать не была простой женщиной.

— Откуда вы знаете?

— Потому что ты не просто держала драконью иммерсию, Франческа. Ты ответила ей. Вчера у тебя был выброс иммерсии выше критического порога.

Я молчу.

— В рамках родословной Лебланд это невозможно.

Я беру лист и опускаю взгляд, уже знаю и хорошо изучила его, ведь копия осталась у меня.

— Твои документы, которые были поданы при поступлении, поддельные, — произносит он.

— Я… — моргаю, отвожу взгляд и возвращаю бумагу на стол, — я ничего об этом не знаю, майор.

Паника поднимается густым сплавом, от которого тяжелеют руки, что я в силах держать даже лист.

Сейчас он узнает о метке.

А что, если он уже знает?

А что, если…

Понимаю это в ту же секунду, когда взгляд срывается с его лица и падает ниже к воротнику. К бронзовой коже над белизной ткани.

Туда, где у него тоже могло появиться подтверждение.

Если связь ответила не только во мне. Если метка выбрала не одну сторону.