Онлайн книга «Бродский, Басманова, третий»
|
— У нас нет телефона, — сказала Марина. — А давайте ваш? Я наберу с улицы. Щурясь под тусклым светом фонаря, надавливая карандашиком сильнее, чем надо, она записала в своем блокноте номер его коммуналки — Ж-2–65–39. Сопроводив блокнот цепким взглядом, пока она укладывала его в сумочку, Бродский сказал с нервным смешком: — Если скажут, что меня нет, не верьте, требуйте брата Иосифа к трубке. — А если вас действительно не будет? Сказал уверенно: — Этого не может быть. Я почувствую этот момент, я буду. Так позвоните? — Идите. Вам пора, да и мне тоже. И уже уходил, и силуэт его, размытый как на картине, уверенно обозначился у дальней кромки ночи — а она все стояла у парадной, высматривая его след. Смотрела взглядом художника на ночное полотно с одиноким путником, уносящим вдаль по снежку свои мягкие шаги. Словно бы важно зафиксировать в памяти и, может быть, после зарисовать — но в экспозиции произошла перемена. Торопливо шагая, Иосиф возвращался. Ошарашив отчаянным выражением лица, изрек: — Так и не решился сказать. Ведь не первая наша встреча! Я вас уже видел! И казалось, следует ждать банальности, а так не хотелось нарушать сложившуюся мелодику ночи. Спросила осторожно: — Где же, когда? — На велосипеде! — Помолчав, добавил с мечтательностью. — Как же хорошо, вот так, зимой, вспоминать лето. Вы катились на велосипеде… Возвращались с прогулки с Борькой, а я томился у его дома, условились встретиться… Было неожиданным — это его возвращение. Слова, которые не подбирают, а что вырываются сами собой. Точнее даже — интонации этих слов, терпкие, страстные… — Помню спицы в солнечном огне. Ваши ноги, белые носочки. Платье… голубое? — Не знаю, может быть. — Голубое, — сказал твердо. И добавил, как о решенном: — Совсем уже скоро будет весна. Поедем кататься вместе, да? Если б стоял снаружи, он не увидел бы света в ее окнах: она вошла в прихожую, не включая свет, прошла на цыпочках по темному залу. Увидела белую коробочку на столе — постылый подарок от нелюбимого, — оставшуюся так и не тронутой. Кто-то услужливо сдвинул картонку к краю: угадывались повадки матери. Не притронувшись к подношению, юркнула горячим телом в холодную постель, долго не могла заснуть. Широко и облегченно улыбалась во тьме, зная, что улыбку никто не увидит, не спросит — почему. Поэт ей понравился. Понимала это с испугом, ведь с момента разрыва с Тищенко — да что там, двух разрывов — прошло всего ничего. И когда совсем уже засыпала — трепетной рыбой из глубин сознания вновь всплыла та коробочка, мягко ткнулась в лицо… Подумалось: а вот и не открою. Никогда. Не открою, Боря. Прощай. Песни счастливой зимы 1. Снился дом в дальнем углу сада — один из тех, что можно увидеть лишь во сне. Невыразимо прекрасное в глубинах утренней дремы розовое жилище. Тонкие, полупрозрачные стены, за которыми уверенно угадывались тени — женские, мужские. Зыбкое строение из сновидений, в котором и не мечтаешь жить, на которое лишь можно смотреть — издали, замирая, едва дыша. Пробуждалась, однако, с нарастающим чувством восторга, уверенно понимая, что дом этот — явь; пусть и съемный, но свой угол у них теперь есть — и вот-вот она в нем проснется. И уже проснувшись, долго не открывала глаз, всем телом ощущая блаженство. И хотелось, мечталось в этот момент, чтобы человек со сложным библейским именем — чувствовала, он где-то здесь — смотрел бы на нее сейчас. Иосифа в комнате не было, но возник его голос, далекий, гулкий, с нижнего этажа, и это был точно не сон: «Ты уже проснулась? Да или нет? Спускайся, мы тебя ждем!» |