Онлайн книга «Бродский, Басманова, третий»
|
Почти жалобно спросила: — Насчет Бори… Не слишком ли было жестоко? Я что-то выкрикивала. И, кажется, видела испуганные лица. Отреагировал неожиданно: — Хотел бы я быть на его месте. Как ни странно прозвучит, хорошо иметь такого отца… Точнее, его трагическое отсутствие, тоску по нему. У меня ведь папаша — завзятый коммунист. Думаете, в честь кого меня назвали? — Догадываюсь. — Лучше совсем без родителя, чем с таким. — А знаете, Иосиф, это даже хорошо, что вы за мной увязались. Ждала Борю, выскочили вы… Нет, правда, хорошо. Мне было тяжело, невозможно держать все это в себе, хотелось выговориться, объясниться. Ну не в небо же мне кричать? Да и вы высказались. И то, что друг Бори — так это даже лучше… — Да? Чем же? — Говорю с вами, и будто за вашим плечом, где-то вдалеке, маячит он сам. Слышит. И все потому, что ему вы приятель, а мне вот — никто. Вещаю вам, а словно бы с ним общаюсь. Появились слова, которые должна была сказать Боре — но не смогла, и уже не смогу, но их важно произнести. Понимаете? Его они оскорбят, а вы стерпите. Подошли к мосту со львами и пора бы возвращаться — Марина первой шагнула дальше. — Иосиф… Наверное, покажется нелогичным. Но все же прошу вас: ему ни слова, из того, что услышали. Хорошо? Такая вот я коварная натура — хочу выговориться в его адрес, но так, чтобы сам он не услышал ничего из сказанного! Так что вы, друг Бори, не проболтайтесь. — Обещаю. — Давайте забудем о Боре. Как же он измучил меня в эти дни, все мысли о нем… Итак, вы поэт. И что же дальше? Учитесь, работаете? Кто вы? Выдержав тяжелую паузу, отрезал сухо, желчно: — Не учусь, не работаю. Как выражается отец, веду жизнь трутня. Взглянула на собеседника осторожно, чувствуя болезненность ответа. Понимала, что беседу следует перевести на иные темы, но не успела. Он почти выкрикнул: — Человек пишет стихи. Неужели это не может считаться работой?! Помолчав, добавил, через шаг-другой: — Я служу поэзии, — сказал тихо, чуть гордясь, с долей юношеского самолюбования. Она вдруг остро почувствовала, что старше собеседника — как чувствуют это девушки даже в отношении ровесников. — Да, служу. Но иногда бывает страшно. — Поясните? — У любого занятия, Марина, должен быть смысл, некое вознаграждение, что ли, за труды. У своего я этого не вижу. Человек жив надеждами, пока видит что-то прекрасное за горизонтом — то, к чему захочется идти. И вот этой-то замечательной перспективы — нет, не наблюдаю. Все что есть передо мной — бетонная стена с красным серпом, и она в ста метрах или двухстах… И я подошел к ней близко. Вот-вот упрусь. — Говорят, вы становитесь популярны. — Да. В тихих квартирках, вроде этой, где читают стихи, да и то лучше не в Новый Год. Но выйдешь из того дома — стена, стена. — Неужели нет никакого выхода? Думается, при известных стараниях можно добиться издания книг, вступить, наконец, в Союз писателей… — Марина, — говорил уже на грани терпения, — вы служитель кисти и холста, вам проще. За всеми нами, творцами, конечно, есть пригляд. Но с точки зрения чиновника, образ, изображенный на картине маслом, не равноценен слову, оттиснутому на бумаге свинцом. Нарисуете вы березку — не издадут ни звука против. Если же ту самую березку я поставлю в рифму, ее изучат под лупой в трех инстанциях, прежде чем пустить в тираж. И мне страшно, я порой боюсь — тот ли путь выбрал… |