Книга Бродский, Басманова, третий, страница 21 – Рамиль Халиков

Покачал головой, будто сожалея, что вообще затеял этот разговор.

— А чего боитесь вы?

Марина ответила быстро, почти не задумываясь:

— Всего, что начинается с частицы «не».

— Например?

— Недописанная картина. Недолюбленная любовь. Неотправленное письмо.

— Картину я могу понять — вы художница. Про любовь — в общем-то, тоже ясно… Но почему письмо?

— Бывало ли, что вас преследует один и тот же сон? Мне вот такой снится. Нелепый, порой раздражающий. Вижу письмо, которое пишу и никак не могу дописать. Бесконечное, длинное. И адресат его — неизвестен. Помню, у Бори вы хотели прочесть новый стих, да я вас остановила. Что ж, теперь готова. Говорили, написано к Рождеству?

— К декабрьскому, хотел бы поправить, — спутник заметно оживился. — Я как-то осознал, что Рождество связано для меня с декабрем и только с ним. — И с легкой ноткой шутливости: — Считайте, что вот по этой-то линии и проходит мой личный маленький разлад со страной, в которой живу.

— Эта страна не признает религию.

— Уверены? Вы рассказывали, как непросто сложился для вас конец декабря. А вот у меня все ровно наоборот. Съездил в Москву в последних числах, и год грядущий уже носился в воздухе… Знаете, в этом сытом, купеческом городе новогодние нотки проявляются как-то по-особенному. Есть что-то полуязыческое, даже полурелигиозное во всеобщей предпраздничной суете. Спешил по Ордынке к товарищу, везде люди, снующие, как в муравейнике, везде очереди, а еще эти свертки в руках… Но, как ни странно, именно в этот-то момент, среди безусловного торжества плоти, я и поймал рождественскую ноту. Люди в конце декабря — они ведь даже не живут, а будто замирают в ожидании грядущего чуда. В этом, несомненно, есть что-то рождественское. И сколько бы все эти люди не отрицали, как вы утверждаете, религию, но она живет в их душах, пусть и глубоко запрятанная. Кажется, я один только и понимал. Это было торжествующе такое одиночество, когда из всей толпы ты один лишь и смог ухватиться за сияющую нить, уводящую в небеса… Слова начали складываться в строчки и не то чтобы религиозный экстаз, но, Марина, — тут он быстро взглянул на нее, — тот стих словно предвестник. В тот миг я и сам был исполнен надежд, чувствовал — вскоре что-то произойдет, что-то непременно будет…

— Так прочтите, — сказала Марина, оглянувшись. Они довольно далеко ушли в старый город, где-то там за крышами был ее дом.

Бродский сразу же уверенно вошел в первую строку — читал иначе. Декламировал почти отрешенно, ритмично чеканил слова, будто подстраивая их под свой шаг. В его стихе была прозрачность московского вечернего воздуха, такси, выворачивающее из-за угла, девушка-красотка, одетая легко, идущая поспешно.

Если бы кто заметил их с другой стороны канала, он увидел бы две фигурки в чуть подштрихованном снегом ночном воздухе. Женская — в четком наброске пальто, чуть выше мужской. Лоб спутника задран вверх, отчего кажется, что голова рвется в небеса. Она все больше молчит, а он читает и читает, по энергичному движению подбородка чувствуется отбиваемый ритм стиха.

— …как будто жизнь качнется вправо, качнувшись влево, — закончил он. И тут же спросил: — Ну как стишок?

— Очень хорошо, — сказала осторожно. Еще не определилась с отношением к этим необычным стихам — скорее, покоряла энергетика текста, чем слова, в нем заключенные. Бродский сухо кивнул, и Марина почувствовала необходимость добавить: