Книга Бродский, Басманова, третий, страница 152 – Рамиль Халиков

Шла по Комарово размеренным шагом. Часть пути от станции за ней следовала дворняга — боязливая сука с пронзительным взглядом. Шагала опустошенная, понимая: тот ли, виденный в небе, или другой — но самолет Иосифа уже улетел. Почему-то было важно увидеть ту дачу — из песен счастливой зимы. Правильно ли это? Нужно ли? Шла по комаровскому лесу, точнее, брела во влажном, тягучем сумбуре памяти — полагаясь на память ног. Зная, что не подведут, найдут тропинку, выведут к нужному дому. Тот же лес, лишь чуть постаревший, сдавший вверх, но теперь она здесь одна — и нет того, кто уверенно увлекал ее некогда к счастью.

Еще издали заметила пугающий просвет меж деревьев, ощущение беды, тонкий запах гари. Ускорив шаг, почти подбегала к месту, где когда-то гнездилась радость — розовые стены стояли закопченные, второго этажа почти не было. В оставшихся окнах темень, крыша провалилась, из пепелища торчит печная труба. Среди раскиданной по двору мебели, предметов утвари бродила сгорбленная женская фигура — поднимала иногда что-то с земли и со стоном роняла обратно.

— Вы, что ли? Вы подожгли? Вы?! — загудел вдруг сзади скрипучий голос.

Марина обернулась с испугом — на нее осуждающе смотрела невысокая старушка в шерстяной кофте и в платке, совершенно деревенского вида. И откуда здесь такие?

— Что вы сказали?!

— Дачу, спрашиваю, вы подожгли? Стоите тут, разглядываете.

— Нет-нет, конечно же, нет!

— А кто? — безнадежно, глухо спросила старуха. — Кто ее поджег? Кому это было надо?

Старуха вглядывалась в лицо, будто выискивая подтверждение мрачных догадок. Но затем ее физиономия приветливо разгладилось, в глазах мелькнула тень узнавания:

— А я вас помню. Вас и Оську. Жили вы тут. Соседка я ваша, — кивнула куда-то вбок, за дома. — Не припоминаете?

Марина замялась, в памяти промелькнул черно-белый калейдоскоп — из лиц, что встречала, пока здесь жила. Быстро сдалась:

— Кажется… Простите, нет.

У калитки неслышно возникла фигура женщины, той, что блуждала по двору: с какой-то безнадежностью она держала в руках ковшик — тот самый, белый, из которого Иосиф, закинув голову, посмеиваясь, ловко ловил в рот струю. Верно, это был кто-то из Бергов, хозяев дачи.

— Здравствуйте, теть Клава.

Женщина сказала это старушке, но сама смотрела на Марину, испытующе, оценивающе.

— Нет, не она это, — сказала старушка. — Не она, милая…

— Мы здесь жили… — с трудом выталкивая из себя слова, сказала Марина. — С Иосифом. С Бродским.

— Хорошо жили, — поддакнула старушка. — Женушка счастливая по двору ходила!

Молодая женщина кивнула.

— Передавайте Иосифу привет. Видите, что творится? — И тоскливо выдохнула. — За что?!

Тяжко вздохнув, побрела безучастной походкой обратно к пепелищу; шустро проскользнув в калитку, старушка пошла рядом, сочувственно заглядывая в лицо, говоря что-то успокаивающее, ненужное, фальшивое.

Марина стояла в оцепенении. Теперь, когда осталась одна, терпкой волной нахлынуло горе — ее домика нет, не приснится он больше во снах. Где теперь тот уверенный кот? Жив ли? Дача сгорела, Иосиф в голубых небесах — парит на пути к новой жизни. Вернется ли когда?

Стояла, пока женщины, идущие к пепелищу, разом обернувшись, не уперлись в нее досадливыми, злыми взглядами. Пошатнувшись, Марина развернулась, медленно побрела обратно к электричкам.